Ей было все равно, подумает ли он в зимнем ночном парке, где звенит по веткам усиливающийся под луной мороз, что она сошла здесь сегодня с ума, или решит, что она попросту больна шизофренией с классическим симптомом раздвоения личности — а вдруг, действительно больна?! — но молчать означало предать любовь, его и свою, и по сравнению с этим ничто не имело значения…

Мороз завернул далеко за двадцать, и звенящий парк накрыла страшная ледяная тьма, говорить в которой неожиданно оказалось легче. Женя все время видела только оранжевый маячок Игнатовой сигареты, и слышала его частое взволнованное дыхание. Если бы не толстая зимняя куртка, то и биение сердца можно было услышать в такой ночи… Когда Женя замолчала, оба стояли, прислонившись каждый к своему дереву, потому что сесть здесь можно было только в сугроб. Что он скажет? «Вы переутомились и перенервничали, давайте я отвезу вас домой»? «Как у вас повернулся язык сказать, что моя дочь умрет»? «Вам нужно пойти в церковь и рассказать об этом на исповеди»?

Сигарета как раз погасла, и стало уж совсем непереносимо жутко рядом с человеком, который мог сейчас стать безвозвратно чужим или же — ближе близкого, — и Женя вдруг услышала в кромешной тьме короткий смешок. Потом Игнат глухо заговорил, и в голосе ясно слышалась мрачная усмешка:

— Это великолепно. Я тут страдаю, люблю женщину, спасаю дочь от смерти, детей учу, строю теории — и так далее, и так далее… А оказывается, что я просто персонаж Жениного сна. Вот Женечка проснется — и все возьмет и растает — вместе со мной. А я-то убиваюсь, обеты какие-то даю! А все просто сон. Ай да Женя!

— Вы не поняли. Это явь. И то было явью, только в ней все было иначе, — уже совершенно спокойно отозвалась она.

Гора свалилась с плеч — а кого там придавило, стало уже невозможно разбираться; вернее, все ясней становилось, что похоронена под павшей горой была именно она…

— Женя, двух явей быть не может. Что-то одно — сон! Может быть, провидческий — ведь многое же совпало, даже я… Но то — была не явь! Или это?.. Не знаю… Подождите, а как же Маша?! — в темноте он безошибочно нашел Женину руку и стиснул ее. — В вашем сне Маша — умерла?!

Изнутри у нее вскипела и выплеснулась закономерная женская обида:

— Скажите, Игнат, а я — я вас не интересую? То, что я там тоже умерла, — это вас не трогает? Маша сейчас здорова — а там в это время была больна — это все, что я про нее знаю! Но мне-то жить осталось меньше трех месяцев! Во всяком случае, день этот приближается — а за ним полная — невозможная — темнота!

Он опять усмехнулся, и теперь в тоне сквозила горечь:

— Вам можно позавидовать. Ваша темнота начинается только через три месяца, а моя — с каждой следующей секунды…

Женя вырвала руку и даже оттолкнула его, не соображая, что делает:

— Вы не желаете понимать! Это не шутка, не бред, не сумасшествие! Это — было! И я живу с этим четверть века и все это время жду вас! И все никак не могу дождаться, потому что у вас — «обет»! И из-за этого у нас не любовь, а только половина! Но вы ведь не давали обета — не любить! Обещали лишь не удовлетворять похоть! Меня вернули сюда, чтобы я могла все исправить, — а теперь опять заберут, потому что вы по-прежнему, как и тогда, — не любите! Я там спасала вас от горя, когда она умирала, и, по миновении надобности, вы просто вышвырнули меня! А здесь я — бесплатное приложение к вашей надежде, что она выздоровеет! И если нет — или просто если она меня окончательно возненавидит из-за отвернутой морды своей собаки, — то вы опять вышвырнете меня!

Он сделал к ней шаг, но в темноте немного промахнулся и, оступившись, врезался в ее дерево плечом:

— Женя, нет… Неужели это именно так выглядит со стороны? Какой ужас… — он на ощупь шарил руками в темноте, пытаясь ее, отскочившую, достать; не преуспел в этом и выкрикнул в отчаянье: — Женя, я вас люблю! Где вы, Господи?!

Женя стояла у другого дерева и плакала, когда Игнат добрался до нее. Додумавшись щелкнуть зажигалкой, он увидел, что такое знакомое и давно родное лицо совершенно изменилось, будто ушло в потусторонность — или это темнота таинственно действовала на восприятие?

— Давайте выбираться отсюда, пожалуйста… Окоченеем ведь, — ласково попросил он. — Нам все равно теперь придется осмысливать это не один раз…

Она достала носовой платок и, всхлипывая, стала комкать его у лица.

— Хотите, скажу вам, что наши тетки подарят вам в феврале на день рождения? Телефон такой красивый, коричневый с золотом… Но вам он не понравится, и вы им пользоваться не будете… Там вы его мне отдали — и через неделю все это и… Здесь он мне не нужен — мой собственный в десять раз лучше… Может, действительно… Действительно все не будет, как тогда…

В течение трех месяцев они расставались только поздно ночью — чтобы встретиться через восемь часов в гардеробе школы. Недремлющее око дамского коллектива, давно уже, разумеется, считавшего их разумными любовниками, не афиширующими свою тихую и приличную связь, углядело их растущую спаянность, и разговоры о грядущей самой ожидаемой в сезоне свадьбе велись уже вслух. Не до того было обоим пылким влюбленным: роковая дата, за которой стояла непроглядная бездна, приближалась спокойно и неотвратимо — как палач к плахе. Напугав расслабившуюся Ариадну, Игнат почти жестоко настоял, чтобы Маша прошла еще одно дорогостоящее, наиполнейшее обследование, — и вновь никаких тревожных признаков не выявили. И без того в этой жизни тростинка с большими глазами и обтянутыми скулами, Женя теряла последние килограммы, обеспечивавшие ее раньше хоть какими округлостями, и весила уже кило на тридцать меньше, чем в те же дни прошлой своей жизни — или пророческого сна. Иногда это казалось с какой-то стороны удачным — ведь в нужный день он просто легко возьмет ее на руки и унесет с собой — но до этого требовалось сначала в том дне проснуться…

«Кем я проснусь? В очередной раз брошенной женщиной — ничего не понимающей и не помнящей, толстой, тупой, бездарной, не имеющей будущего и его не ждущей? Или любимой и любящей, верящей в чудеса и умеющей творить их небрежной рукой? Войду ли я завтра в этот класс честным хорошим учителем — или буду мыкаться в поисках случайного корма, таская на горбу никому не нужные и мне ненавистные тяжести?» — во всех классах Женины ученики сегодня писали сочинения, которые ей, может быть, не предстоит проверить… Куда же все это тогда денется — вообще все — если она никогда не вернется?

На перемене Женя, не таясь от детей и коллег, пришла в класс к Игнату, чего, по неписаным законам, делать не полагалось.

— Я знаю, как проверить, умру я завтра или нет, — с порога напряженно сказала она. — Телефон. Сегодня я должна найти у нашего метро телефон. Он принадлежал такой странной девушке — ты помнишь, я говорила. Если он там, то, значит… Значит, включен старый сценарий.

— Сценарий-то старый, да ты новая… — поднялся Игнат, тоже взволнованный. — Так что это может ничего не значить. Но, конечно, пойдем, посмотрим… Когда ты его нашла?

— Около пяти. Когда я вышла из поезда, часы в метро показывали шестнадцать пятьдесят одну — я специально тогда посмотрела. До выхода добиралась, наверное, минуты три, так что…

— Отлично, и уроки закончатся, и даже кофе попьем… — попытался пошутить он, но столкнулся с таким взглядом Жени, что поперхнулся.

…Без шести минут пять, он лежал на прежнем месте, как и в тот раз, забрызганный серым снегом, сквозь который явно виден был блестящий розовый корпус, без меры обклеенный стразами и переводными картинками. Женя обеими руками схватилась за горло. Игнат нагнулся было, чтобы поднять и рассмотреть вещицу, но Женя мучительно простонала:

— Не трогайте… Не прикасайтесь… К… к этому… Пусть кто хочет… возьмет… — и развернувшись, бросилась прочь.

Он догнал ее лишь через несколько минут, угадав направление только по расступающимся впереди прохожим, иногда озадаченно глядевшим вслед мчавшейся на высоких каблуках стройной маленькой женщине в ладном черном пальто и скромной изящной шляпке. Спасалась ли она? Бежала ли кого-то спасать? Игнат подоспел и взял ее под руку: