— Милая! Умница ты моя! Героиня!

— Красавица наша синеглазая! — подхватывает Друг. — Сколько в тебе грации! Хм… Просто нужно суметь увидеть…

Он сидит за столом, и Бабушка наливает ему в чашку отвратительный кофе. Ну и пусть. Мила все равно любит их обоих. Она вытягивает шею, осторожно кладет голову на стол, прислушивается и всматривается, иногда щурясь от удовольствия просто видеть их и слышать их голоса.

— Ну, продолжай, продолжай, — теребит Бабушку Друг. — Все-таки дал, значит, показания… И что — вот прямо так и признался? Сам?

— А куда бы он делся, — поводит плечом Бабушка, садится рядом с Другом и берет себе другую чашку. — Сутки без дозы. Тут и… этот… допрос с пристрастием… не нужен.

— И как ты только догадалась отправить на анализ те грибы с полу! Я бы просто выбросил их — и дело с концом, — восхищенно смотрит на нее Друг.

— Ага… И эти сволочи отравили бы тебя в другой раз… — мрачнеет Бабушка. — Видишь ли, я знаю, что Мила моя — не хулиганка. Она не могла просто так взять и нашкодить — не тот характер. Пусть она не говорит — но мне иногда кажется, что разбирается в этой жизни лучше, чем я… И раз она ни за что не хотела, чтобы ты ел те грибы… Ты же сам говорил — она вопила от боли и каталась в них — но не убежала, когда ты открыл дверь! Значит, она знала, что там — опасность, и хотела показать тебе это. А может, видела, как твой Юрка сунул что-то плохое в сковороду… Не допросишь же ее в полиции… А жаль, право… Ну, а потом, когда я позвонила Катьке…

— Я так и не понял, Катька — это которая? Дылда такая, от которой духами французскими разит? — спрашивает Друг.

— Да нет, Дима, — морщится Бабушка. — Которая дылда — та физик-ядерщик. Мы все тут с одного двора и школу вместе окончили… А Катя, наоборот, самая маленькая. Ну, помнишь, мы еще ее весной в Мариинке встретили?

— Это та вот… Дюймовочка в шляпке… Вся в колечках каких-то, бусиках… Пол-ков-ник по-ли-ции? — весь подается вперед Дима. — Ты чего — шутишь, да?

— Нисколечко! — выпрямляется Бабушка. — Больше четверти века оперативной работы. Только последние годы на руководящую должность перевели — тоскует… Раскрытым убийствам счет потеряла. А тут… и раскрывать нечего… Экспертиза сразу показала: яд бледной поганки. В том лесопарке, где ты шампиньоны свои собираешь, она отродясь не водилась. Значит, подложили… И шансов у тебя не было. Так что, если б не Мила…

Бабушка и Дима дружно поворачивают головы в ее сторону.

— Я опять забыл, — виновато говорит Друг. — Как эта порода называется?

— «Сфинкс петерболд». Если по-русски — «Петербургский лысый сфинкс», — улыбается Бабушка и нежно смотрит на Милу; та благодарно шевелит кончиком своего длинного голого хвоста и настраивает огромные уши-локаторы так, чтобы лучше слышать любимый голос. — «На лицо ужасные, добрые внутри»… Разновидность сиамских — а ведь это еще и самые умные кошки в мире!

Друг берет руку Бабушки и подносит к своим губам. А Бабушка склоняется над его колючей белой головой и отважно ее целует.

26 марта 2016 г.

Букино.

Что теперь станет с Марсиком? Эта мысль как впилась с утра в ее мозг, будто тонкая колючка в пятку, так и цепляла — при каждом невольном вздроге сознания. Только усыпить. Другого выхода Нинон не видела — да и не было его, как ни изворачивайся… Вот так прямо взять и усыпить здорового пятилетнего немецкого овчара с дремучей золотой бездной в чуть прищуренных, всегда на хозяйку жадно устремленных глазах. Сделает это, конечно, зять. И на минуту не задумается, а она не посмеет возразить. Она теперь вообще никогда ничего не посмеет: вспять время не повернешь… Это когда-то, десять лет назад, было ее гнездо, которое она маниакально украшала, словно ласточка, принося туда в клюве по травинке: то коврик в ванную, то полочку под локоток у кресла — чтоб и чашка, и книжка… Даже вспоминать странно… Восемь лет назад Нинон оставила квартиру дочке с ее семьей, и теперь только гостевала там иногда — очень редко и недолго. В бывшем своем доме, незаметно ставшем необратимо чужим, а иногда почти скатывавшемся во враждебность.

Марсика — шерстистого, всегда готового на рык и непривычного к паркету — туда привезти с собой невозможно: в маленькой брежневке, где в меньшей, десятиметровой комнате теперь спальня Людочки с мужем, а в большей — аж четырнадцать метров! — размещены внуки-близнецы Петя и Паша со своим двухъярусным спальным местом, неразлучной, как и они, парой секретеров с компьютерами, несколькими спортивными снарядами и одним на двоих неожиданно ласковым и безответным, похожим на белую акулу бультерьером по кличке Беляш… Куда уж там Марсику, самой-то куда-нибудь примоститься! Ну, положим, Людочка маму если не любит, то хоть пожалеет иногда, и, когда муж ее, горе-художник, ночует в мастерской, будет класть мать рядом с собой на супружеский раскладной диван, на свою половину, а сама переберется на мужнину… Ночует супруг вне дома часто и охотно, потому что жену давно разлюбил, а дети ему и вовсе мешают: так, появится, прикрикнет для порядку, чтоб показать, кто хозяин в доме, доведет мелочными придирками и неявными, но гнусными оскорблениями действительно подурневшую за последние годы Люду до крика и слез, после чего обзовет истеричкой, на которой «знал бы — не женился», благородно вознегодует и вновь исчезнет на полнедели. Девочка ее знает, что в мастерскую муж регулярно приводит женщин — для вдохновения, даже если наскоро ляпает трафаретную халтуру, вроде эмблемы спонсора на форменные майки и куртки детской спортивной команды… Но она давно махнула рукой на мужа — и на себя. Других в сорок — и пятьдесят, кстати! — называют на улице «девушка», а Людочка… Нинон так больно теперь видеть эту — еще чуть-чуть — и да, можно будет сказать «опустившуюся» — старообразную тетку с жалким трепаным пучочком давно не крашенных волос, в вечных унылых шерстяных кофтах и прямых юбках неопределенной длины, вроде бы и новых, в магазине купленных, а все равно будто раскопанных в бабушкином сундуке. «Покрасилась бы, может, дочка, стрижку какую сделала…» — робко советовала, приезжая раз в месяц, Нинон. «Ой, мам, сил нет…» — вяло отмахивалась Люда и заправляла за ухо посекшуюся прядку… Но с мужем она никогда не разведется — будет тащить его до смерти, нелюбимого и нелюбящего, зато требовательного и полного амбиций… Люда сейчас «оператор» частного копи-центра. Проще говоря, она двенадцать часов в сутки сидит в стеклянной коробке, приткнувшейся в недрах торгового-развлекательного центра, и распечатывает клиентам тексты на принтере или делает им дежурные черно-белые ксерокопии документов, где лица на фотографиях откровенно страшны, как случайно проявившиеся изображения привидений… Нет, когда-то была благополучно закончена традиционная «Корабелка», что-то инженерское прописано в синих корочках… Но куда уж теперь! Хоть какая-то работа есть с регулярной зарплатой — и то счастье, так-то вот… В свободное время Люда пытается — деловито, но почти всегда неудачно — искать каких-то недостижимых и почти мифических олигархов, готовых оплатить банкет «для нужных людей» на очередной мужниной выставке в окраинной библиотеке, мечтает выбить ему какие-то фантастические «гранты», подает его документы на премии, которых он никогда не получает, потому что средства, гранты и премии распределены еще задолго до того, как на них кто-то «подал» — и всем это понятно, кроме Люды и ее мужа… Но ничего, зато деньги, вырученные за пропечатанные спины спортивных маек, он несет именно жене — почти до копейки. «Со своими девицами разве что бутылку шампанского разопьет», — радуется Людочка… И все длиннее ее юбки, все серее и коричневее кофты… Ладно, когда зять будет приходить с ночевкой, придется ложиться на кухонный диванчик. Он, правда, коротковат, ноги свисают, но можно низенькую такую табуреточку… с подушечкой… Не выгонят же на улицу — мать все-таки родная и бабка! И с детьми поможет, кстати: как они из школы придут — она им борщика горяченького, чтоб сытенькие перед секциями своими спортивными…