Господи, как страшно…

Снова больно цепляет колючка по имени «Марсик». Не пустят его в квартиру, не пустят… Тем более что своя собака у них немаленькая, да и Марс никого, кроме Нинон, не признает — даже детей. Все другие для него — потенциальные враги, и он их лишь милостиво терпит до гипотетически возможной команды «фас» — и ждет ее даже во сне, чутко поводя острыми бархатными ушами. Окрас у Марса совсем волчий, серо-черный, называется «зонарный», кто в поселке его не знает, не осведомлен о низкой овчарочьей осадке кзади, — тот опасливо косится: не волка ли ведет на поводке эта сумасшедшая тетка? Хм… Тетка… Хорошо, если так, а то ведь, наверное, думают «бабка»… Она сама в лечебницу не поедет, а Марсик зятю в руки не дастся… Придется вызывать ветеринара-усыпителя на дом — за ее деньги, разумеется; она и уйти не сможет, потому что Марс без нее всех в доме перервет, включая детей и врачей. Значит, никуда не денешься: подарить его некому (хорош подарочек, сожрет счастливого обладателя и не подавится), придется не просто как-нибудь душераздирающе проститься, но и присутствовать… Давным-давно она видела, как усыпляли собаку ее школьной подружки — та не смогла, умолила пойти с песиком в кабинет десятиклассницу-Ниночку… Несколько лет не забывалось то, что пришлось увидеть тогда в лечебнице! Но спаниель подруги был старый, плешивый и неизлечимо больной, весь в устрашающе огромных опухолях; он твердо знал, что пришла его собачья пора, кротко смотрел абсолютно человеческими всепонимающими глазами и нервно, прерывисто вздыхал: вы, дескать, поскорей уж, девчонки, устал я… А Марсик… Нет. Она не сможет. Лучше уж в приют отведет, скажет, нашла на улице… Нет, нет. Пусть хоть режут ее, хоть на улицу выкинут! А может, отдать его пограничникам, пусть несет военную службу? Поступает же так кто-то, она сама читала… А-а-а! Да что ж это делается-то на свете, Господи! И как же ты допускаешь такое! Меня — наплевать — но Марсика-то за что?! Он же тоже тварь Твоя, Боже, мы-то тут, на земле мыкаясь, ко всему привыкли, но его не мучь — серого, злого, преданного, ничего не понимающего!

Чувство беспомощности захлестнуло Нинон, она покачнулась за столом, едва не закрыв лицо руками, но вовремя глянула вперед, наткнулась взглядом на монументальную фигуру женщины-судьи в складчатой мантии — над квадратным черным пятном маячило расплывшееся, сероватое, презрительно-равнодушное лицо в тяжелых прямоугольных очках. Такая не пощадит. Это тебе не Марсик.

«Вы же знаете, что бедному с богатым не судиться… — шепнул ей в ухо, мягко поддержав за спину, молодой и бойкий адвокат Илья. — Но раз уж решились… Давайте хотя бы проиграем с высоко поднятой головой… Ну… Соберитесь… Может, еще и ничего, кто знает…» — Илья чуть слышно вздохнул. Он-то как раз знал — и предупредил честно, еще до самого первого заседания: «Эти — занесут, можете не сомневаться, — кивнул в сторону надменной девчонки, представительницы истца. — Не судье — так в нужные организации. А там неудачницы-недоучки сидят, которые айфон только во сне видели, и пенсионерки, чья пенсия равна прожиточному минимуму… Продолжать мне или сами поймете, Нина Алексеевна?». Она, конечно, понимала.

— Я протестую! — с протяжным воем подскочил вдруг рядом с ней адвокат. — Протестую против приобщения этого чертежа! Его происхождение…

Грохнул, будто выстрелил, деревянный молоток:

— Протест отклонен. Суд постановил удовлетворить ходатайство истца о приобщении к материалам дела плана дома и участка.

— Ваша честь! — против всяких правил взмолился Илья. — Там цветной тушью нарисовано! В пятидесятых годах прошлого века! Неизвестно кто, что и где рисовал, там и вокруг все тогда другое было! Непонятно даже, та ли местность вообще, о которой речь-то идет! А надписи…

— Ваш протест отклонен, вам неясно, представитель ответчика?!! Еще раз — и вы будете из зала — удалены! — судейская мини-кувалда вновь обрушилась на кафедру и легко было предположить, что если б суровый закон давал судье право молотить не по столу, а по головам участников процессов, то их мозги давно бы уже были размазаны тут по стенам во устрашение всем последующим.

«Где-то я ее видела…» — неясно мелькнуло у Нинон в эту ужасную секунду.

Илья потупился и сел.

— Кремень баба, — тише шепота поделился он с клиенткой. — Точно скушала…

Нет, она определенно идиотка… Причем тут Марсик?!! Кто думает о собаке, когда под откос летит — жизнь?!!

Истца своего Нинон видела единственный раз, поздней весной. Однажды, жмурясь от удовольствия (эту привычку она за собой знала и считала ее обаятельной), будущая ответчица пила на крыльце утренний кофе со сливками, вытянув вдоль теплых крашеных досок свои длинные, все еще стройные ноги и заголив их выше колен, — и вдруг в щели между землей и глухим железным забором промелькнули и замерли у калитки мужские ярко-белые кроссовки. Тотчас раздался стук, Нинон мгновенно натянула юбку на колени и крикнула: «Кто там?». Приятный тенор ответил: «Сосед, на минуточку!» — и она впустила во двор невысокого симпатичного мужчину с приветливым взглядом и вежливой улыбкой. Незнакомого, но совершенно неопасного… Ох, и «минуточка» же оказалась!

Соседей справа и слева Нинон прекрасно знала в течение вот уже полувека, поэтому еще до того, как мужчина объяснился, стало очевидно, что он не кто иной, как владелец заброшенного участка, располагавшегося позади, и древнего, уже в землю врастающего дома без окон без дверей, который давно не виден был среди буйно разросшихся колючих кустов с несъедобными ягодами и зарослей гигантского борщевика, похожего размерами и формой на тропические деревья… Хозяином всей этой роскоши был когда-то сослуживец отца тогда еще маленькой Ниночки; оба они обзавелись участками и строились одновременно, а детей их связывал особый вид дружбы — летний: это когда ты с приятелем на даче — не разлей вода, а вот случайно встретиться зимой в городе, где-нибудь в театре или на детском празднике, показалось бы странным и неловким… Отпрысков у соседей имелось двое: старшеклассница Марина, открыто презиравшая «мелюзгу», и вихрастый пионер Лешка, смышленый кареглазый толстячок с льняными волосами, что запомнилось необычностью, потому что либо глаза сами собой напрашивались васильковые, либо волосы — шоколадные; он и принадлежал к той ватаге ребятишек, с которой бегала подросток Нинка… Махнувшая за шестьдесят Нинон пытливо глянула в лицо своему ровеснику-соседу: нет, не карие глаза — серые, как и положено при светлых с проседью волосах. Не Лешка… А кто?

— Меня зовут Константин… Можно без отчества… И я племянник… — он назвал имя, ничего Нинон не сказавшее, давно из памяти ускользнувшее. — Бывшего хозяина того участка. Теперь я его унаследовал, поэтому…

Такое простое слово, а в ней — ёкнуло, вырвалось:

— А Лешка… Марина…

Красиво погрустнев, мужчина кивнул:

— Марина эмигрировала, давно уже, прислала отказ, я покажу вам, если требуется, — (Нинон помотала головой: ей-то что до этого?), — а Леха… Ну, тут дело обычное: пил как лошадь; пока жена жива была — сдерживала как-то, потом умерла, а он — по наклонной… За год человеческий облик потерял, через два — сгорел во сне до углей вместе с квартирой… И шестидесяти не было мужику. Такие дела.

У Нинон смутно пронеслось: сладкие гороховые стручки в чужом саду, черепаха размером с детскую ладонь, бойко плывущая в открытое море, букетики с ягодами земляники, собираемые на валу вдоль железной дороги, — и все это как-то связано с тем смешным пузанчиком, от которого, как оказалось, теперь остались только черные угли, как от средневекового еретика, казненного на костре… Она встряхнула головой:

— Да вы проходите в дом — что на жаре-то стоять, голову напечет! У меня там и кондиционер есть — муж успел, незадолго до смерти… Теперь вот спасаемся в жару…

Он и от кофе не отказался — приятный человек — и удивился, как такой вкусный получается, и вежливо хмыкнул на ее фирменный ответ: «Евреи, не жалейте заварки…».