За кофе сосед, человек, как сам признался, состоятельный, рассказывал о своих планах участок расчистить («Но вот те чудные бронзовые сосенки — видите? — непременно сохраню»), построить там замечательный двухэтажный особнячок со скромной башенкой («Так дочка хочет, сам бы ни за что: уж больно вкусом какого-нибудь краснопиджачника отдает, но как не потрафить любимице, она же у нас единственная»), а меж тех пяти плакучих березок («Вам из-за борщевика не видно, но просто как дёвицы-красавицы хоровод водят, честное слово!») поставит миниатюрную беседку… Еще жена его мечтает об оранжерее, чтобы по древнерусским летописным рекомендациям самой выращивать и лимоны, и апельсины, и даже ананасы («А вы и не слышали? Как?! Вы не знали, что в Древней Руси все это было прекрасно освоено?»), кроме того, она очень любит разводить разные экзотические цветы («Такая утонченная женщина, необычная, понимаете?»), и он построит ей для этой надобы другую теплицу, самую современную; она, Нина, еще удивится, когда увидит те чудеса, которые они здесь сотворят… Да, кстати, насчет теплицы: очаровательная Нинон («Как это красиво, на французский манер!») знает, конечно, что ее отец случайно — а может и нет, он лично покойного старикана, пусть земля ему пухом, не знал — захватил целую полосу от его участка, шесть с лишним метров шириной и пятнадцать в длину — сотка все-таки, не кот начхал, между прочим — именно те сто квадратных метров земли, которые требуются для вышеозначенной постройки…

Нинон все еще продолжала улыбаться и кивать, пододвигая гостю тарелочку с нарезанным магазинным кексом, — и нельзя было не улыбаться в его ясные глаза и чарующую, мальчишески-застенчивую улыбку, в его открытость, в ненаглую уверенность в себе, в безопасность его и дружелюбие… Он показывал невесть откуда вдруг явившиеся планы и чертежи, со знанием дела вычерченные на пожелтевшей от времени бумаге («Вот здесь ручей, а это дорога — кстати, не только дом ваш, но и колодец тоже на моей территории оказался»), с четкими фиолетовыми печатями и петлистыми подписями людей, явно ставивших их когда-то со всей возможной торжественностью… Давно умерших людей, которые уже никогда ничего не подтвердят и не опровергнут.

Она, и провожая соседа, еще не смахнула улыбку — потому что и он дружески сиял, глядя ей в глаза и говоря вещи, которые ничем, кроме шутки, оказаться по определению не могли:

— Ну, что делать, что делать… Перестраиваться! Переносить как-то дом ваш, что ли, не знаю… Проще, конечно, быстро снести его и потом новый отстроить… Подальше там — вон, кустарник тот вырубить, что ли… А колодец в наши дни — это же вообще архаика… Ну, как невозможно… Все возможно в этом мире… Вы же видели документы. И планы свои я вам озвучил — что тут неясного? Потому что сами же понимаете — на чужой земле живете… Конечно, не виноваты: это старики пятьдесят с лишком лет назад намудрили с документами… Тогда, знаете, вообще проще все было, не заморачивались люди, а зря… Как, вы и сами межевание не делали? Ну, это вы, душенька, напрасно… Сразу видно, в папочку пошла дочка, ха-ха, без обид… Так вы подумайте на досуге, как разбираться будем, а я заскочу на недельке…

Но через несколько дней у калитки остановилась огромная, как бульдозер, черная машина, из которой легко выпрыгнула миниатюрная девушка с грацией косули — и оказалась адвокатом вежливого соседа. Она приехала только уточнить, когда именно планируется снос мешающего планам ее клиента строения, и дружески посоветовала, не заходя в обреченный дом:

— Знаете, Нина, э-э… — заглянув в бумажку, — Алексеевна… Я вам просто по-человечески говорю, из сочувствия, так сказать: не доводите вы дело до суда, честное слово: сколько денег, нервов, здоровья, потратите, а конец все равно один: документы я изучила — судье, собственно, даже колебаться не из-за чего, настолько там все ясно… Нет, я понимаю: обидно, и всякое такое… Подставил вас отец ваш — что тут скажешь… Трудно его теперь осуждать — время другое было… Но вы и сами о современных документах не позаботились. А начали бы процесс межевания — так и всплыли бы все эти факты…

Тогда Нинон предложила выкупить несчастный спорный кусок земли: посоветовавшись с зятем и дочерью, она уже успела прийти к выводу, что не так уж это и дорого, и вполне по силам им поднатужиться да и наскрести по сусекам стоимость сотки здешней не самой дорогой земли…

— Да ну, что вы! — махнула рукой девушка из бульдозера. — Это не обсуждается. Моему клиенту не копейки ваши нужны, а земля, которой, как он считает, у него и так маловато окажется. Поэтому он, может, и остаток вашего участка за бесценок прикупит, если вы новый дом строить не надумаете, — так что вам еще и прибыль какая-никакая выйдет, не грустите очень уж… В любом случае, закон на его стороне, так что…

Так что «Долой Нинон, Нинон, Нинон, / Долой Нинон Ланкло…». Она сама переделала так свое имя из простенькой, как ей девчонкой казалось, Ниночки — когда, лишь прочитав в отрочестве рассказ Эдгара По, еще не знала, кем была на самом деле та Нинон, о которой пелось[40].

Долой, Нинон.

Время умирать.

А судью эту она, несомненно, раньше видела. Неподвижное лицо женщины казалось не высеченным из мрамора — а грубо вытесанным из тусклого камня, но нет-нет и проступала в нем будто некая странная прозрачность, и тогда в глубине, как лик прекрасной утопленницы под грязной водой, обозначались очень знакомые, даже чем-то милые черты… Песочница, соседская девочка, какой-нибудь подаренный или отнятый совочек? Не то, не то… бери выше — обеденный стол в детском садике, ты давишься сухим крупитчатым творогом, а напротив — золотистые кудряшки? Нет, почти всех детсадовских Нинон помнила, да и фотографий много осталось… Что тогда? Что?

— Ответчица, а закон о необходимости межевания вас не касался?! — два стальных буравчика свирепых глаз впились в ее лицо, пронзительный голос полоснул по сердцу — и вопрошаемая уже торопливо и угодливо вскакивала со стула, как не выучившая урок школьница, вызванная к доске, как ее собственный гневный окрик, случалось, во время оно выдергивал из-за парты нерадивых учеников.

— Я… Мне… — точно так же, как и они, мемекала Нинон, не поднимая глаз. — Мне просто не казалось, что это так срочно…

Если честно, она и вовсе об этом не задумывалась, привыкнув, что всей скучной документацией сначала ведали родители, а потом муж, — поэтому даже счета с трудом оплачивала, вовсе не вглядываясь в заведомо непонятные цифири, — и с восторженным недоумением думала о тех храбрых своих знакомых, которые не только заново перемножали их, но еще и подавали какие-то протесты и требования итоговые суммы — пересчитать! Нинон же родилась с почти недееспособным левым полушарием, пригодной исключительно к гуманитарным наукам, и все, что касалось подсчетов и замеров, вызывало в ней настоящий мистический страх. Но и отец, и муж у нее оказались с головой и руками, причем, второй, как она довольно нескоро додумалась, был подсознательно выбран ею под стать первому: такой же основательный, сосредоточенный молчун и добытчик, мастер на все руки и твердое плечо — несокрушимое, предназначенное служить вечной опорой… Инженер, который настолько любил свою работу, что и дома все время высматривал объекты, требовавшие основательного доведения не только до ума, но и до совершенства… Оттого и в детстве ее, и в юности, и в зрелости дома у них все идеально работало, повсюду тарахтели и жужжали какие-то дополнительные моторчики, семью не страшило ни летнее отключение горячей воды, ни зимнее, всегда предательское, — отопления. На даче сооружен был собственный водопроводик на связи с колодцем, отведена почти городская канализация, установлен паровой котел в подвале, под зимние нужды (на Новый год, например, приехать — чем не счастье?) переоборудован второй этаж, да и весь дом, изначально деревянный, со временем оделся добротным желтоватым кирпичом, обзавелся зеленой железной кровлей… А когда молодая еще Нинон заикнулась мужу о том, что жаль, дескать, в плохую погоду нельзя пить кофе на балкончике с видом на залив и далекие кораблики, то балкончик был немедленно превращен в утепленную лоджию… Он крепко любил свою очаровательно слабую, вечно нуждавшуюся в защите и наставлении жену, этот ее немногословный муж, так и не сумевший оплодотворить ее, но принявший, как родную, дочку от раннего, горького и недолгого институтского жениного романа — любил и старался сколь возможно облегчить обеим жизнь. Последним, что он сделал десять лет назад, перед тем, как молодым, только полтинник разменявшим, умереть «от сердца», никогда прежде не болевшего, — был тот самый кондиционер, далеко не у всех в те дни на даче имевшийся, сидя под которым спустя десять лет, незваный гость сообщил ей, что дом придется снести.