— Мирей, ты, что ли? — радостно отозвалась та, и женщины аккуратно обнялись прямо перед Викиным столиком.

«Что за имена такие дурацкие? — с неудовольствием подумала та. — Взрослые тетки, а гламурничают, как малолетки. Наверняка же — одна Галя, а другая Маша какая-нибудь или Марина… Дуры старые».

Манерные тетки между тем уселись за свой стол непосредственно за ее спиной, и абстрагироваться от их сорочьего щелканья уже не получалось:

— Кто еще обещал? Я только про Анжелину знаю точно, и Заюня, вроде, собиралась.

— Ну, Веруца еще… Лапушка с Нютой… Лапушка вся из себя довольная — стабилизировалась, вроде…

— Чудеса… Зло у нее уж до головы дошло, говорили… А что мужики — так-таки и ни одного?

— А что им наш курятник… Но Ланселот сказал, придет обязательно. Будет тут с нами сидеть, как султан в гареме.

— Да уж… Видать, дамский угодник был неслабый… Ну и сейчас — не потрогает, так хоть понюхает. А вообще, он герой, Годива. Такой герой, какой редко бывает. Его цяця ведь не больше, чем на восемь месяцев рассчитана, из них пять прошло, я специально посчитала… А он книгу писать задумал — про нас и вообще про все это…

— Может, пока писать будет, так и цяця заглохнет? Склонится перед силой?

— Дай-то Бог… Сама-то как?

— Как-как — как сбитый летчик…

— Да все мы тут сбитые летчики. Бак пробит, хвост горит, но машина летит…

— … на честном слове и на одном крыле!

Это последнее они почти выкрикнули хором, и озадаченная Вика, невольно подслушивая и последовательно миновав стадии презрения, любопытства и искренней заинтересованности, шагнула на следующую — уважительного недопонимания. Тут происходило что-то настолько неординарное и серьезное, скрытое пока за кодовыми словами, понятными только посвященным, что поначалу собравшаяся немедленно заплатить и сбежать Вика невольно прислушалась, стремясь разгадать шифр невиданного ребуса. А там, позади, их было уже четверо: теряясь в догадках, Вика пропустила тихое присоединение еще двух женщин, судя по возгласам за столом — неких Веруцы и Лапушки.

— Мирей, я сейчас застрелюсь от зависти. На канекалон разорилась?

— Ну вот, кто о чем, а лысый о расческе. С Троицкого рынка он, просто новый. Я предпочитаю не трястись над одним драгоценным, а почаще задешево разнообразить свой неземной облик.

— Ой, девчонки, мне срочно… Что-то стома разбушевалась…

Мимо Викиного столика птицей пролетела изящная женская тень. «Что там у нее разбушевалось? — недоумевала та. — А, вспомнила: "stomach” — это ведь "живот” по-английски! Тогда понятно… Только уж очень как-то заковыристо».

Но за столом продолжали:

— Чую, мне тоже пожизненная светит. Смотрю на Лапушку и обалдеваю: как ни в чем не бывало, бегает… Сроднилась, видно. А я оттягиваю, оттягиваю — пока в мозги не выстрелит.

— Ты, Веруца, стому не бойся — она хорошая. Она жить помогает. Я вот…

— Стоп, стоп, стоп, девушки! У меня рацпредложение! Давайте сегодня не будем об эм-тэ-эсах, катэшках и прочих вкусняшках… Давайте как люди…

— Вот именно — как… — прервал вдруг говорящую новый хрипловатый голос — и за столом сразу стало тихо-тихо.

«Что у них там за хрень происходит? — вздрогнула Вика. — Прямо инопланетяне какие-то…». С каждой минутой в ней усиливалось противоречивое, раздирающее чувство: одновременно страстно хотелось отгородиться, не слушать, не знать — и столь же непреодолимо тянуло немедленно проникнуть в заманчивую бездну тайны.

— Нюта-шестьдесят девять, королева пессимизма! — ожил тем временем соседний стол. — Нет уж, будем трепыхаться, бабоньки, — ведь еще спаржи не поели!

— Это поправимо, Годива-две семерки: сейчас закажем и можем закругляться со спокойной совестью… Эй, официант, как там тебя, имеется спаржа в меню? — отозвалась Нюта все с той же легкой хрипотцой.

«Ах, вот оно что! — озарило в эту минуту Вику. — Это форумчане! Обычное, собственно, дело: питерские активисты какого-то форума решили встретиться вживую! И зовут друг друга по никам, латинских букв ведь на слух не воспринимаешь…».

В эту минуту у соседей раздался восторженный рев — и Вика с полным правом обернулась: к столу приближался высокий мужчина с благородной посадкой и формой гладко выбритой головы и сдержанными манерами эмигранта первого поколения — он вел под руку фигуристую улыбающуюся даму — яркую брюнетку с задорной молодежной стрижкой и быстрыми веселыми глазами. В дружном гомоне удалось разобрать: «Ланселот!!!».

— Он самый, честь имею представиться. Для желающих — Арсений. Вот, по дороге захватил и доставил нашу любимую Заюню — рекомендую.

Заюня помахала рукой и представилась:

— Катя.

— Рита, Марина, Вера, Люся… — посыпалось из-за стола — и Ланселот принялся усердно целовать дамские ручки.

Вернулась Лапушка, оказавшаяся Леной, а Нюта осталась, как была, не пожелав превратиться в Анечку. Все рассаживались, оживленно обсуждая меню.

— Я уж по-нашему, по-космонавтски, — шутил, переворачивая страницы, Ланселот. — Суфле из крабов, пюре из брокколи… Ныне блендер — мой лучший друг.

— Да вы, гурман, поручик! — хихикнул кто-то.

— О, да, между трамадолом и промедолом! — согласился он. — Ну, милые дамы, кто за красное, кто за белое?

— И то правда, девочки! — сказала одна из женщин. — Я все колебалась, а теперь думаю: и так ливер уже, наверное, в темноте светится, так что вино для нас — просто слезы младенца…

За столом одобрительно загалдели, принялись наперебой терзать терпеливого официанта составляющими блюд, а полностью игнорируемая всеми Вика медленно холодела за их спинами. Она почти готова была догадаться — вернее, догадка уже сидела где-то неглубоко и рвалась в сопротивляющееся сознание. Промедол и этот второй, как его, — да, она знала, что это такое… Это полунаркотические обезболивающие, которые Виктор не стал назначать ей даже при ее свежем двойном переломе (она незаметно побаюкала постепенно выздоравливающую руку), когда хотелось горько выть в недоступные небеса, — сказал, что с такой ерундой справятся два кубика анальгина! И справились… Это что же должна быть у этого Ланселота-Арсения за боль, если… Вдоль хребта будто сороконожка пробежала, откуда-то отчетливо повеяло влажной землей…

— Первый тост — за насущное! — торжественно провозгласил Арсений в полной тишине. — Долгой нам всем стабилизации! Легких химий!

— Ура, ура! — подхватили его сотрапезницы. — Чтоб всем нам настал полный и окончательный стабилиздец!

Дрожащими руками Вика отодвинула дребезжащую чашку; дыхание перехватило, и волосы отчетливо приподнялись. Позади нее беззаботно радовались полноте жизни петербургские блогеры с международного онкологического форума.

Она никогда со мной не выходила в так называемый «свет» — стеснялась: «В качестве кого я пойду?». Все мои попытки ненавязчиво растолковать, что в двадцать первом веке бояться жестокой участи Анны Карениной, по крайней мере, странно, ровно никак не отзывались в Алене. Она никогда ни о чем не спорта — просто улыбалась и молчала, сразу становясь олицетворением внутрь направленной женской тихости: такие каменные стены я не штурмую, себе дороже. А вскоре мне как бы и по нраву пришелся наш глухой виртуальный бункер — когда даже на работе о нашей прочной связи коллеги целых шесть лет могли лишь догадываться. Ты — и то только после свадьбы узнал. Но, поскольку я из последних сил заставляю себя верить в «едино крещение во оставление грехов», то надеюсь, что хотя бы половина из этих лет мне — там — скостится. «Нашим» стал мой дом — то есть, та хилая однокомнатная фатерка в новостройке, что мне удалось выцарапать после развода. (Кратко о нем, чтоб не возвращаться: ты несколько раз видел первую мою жену — не хочу рефлекторной кислоты на языке при устном или письменном упоминании ее благозвучного имени — женщину достойную, но непонятливую; она и на двадцать втором году супружеской жизни не смогла постичь тот неоспоримый факт, что ни один мужнин бравый перепихан на стороне не может быть достаточным поводом для «зеркальных мер», ведущих к варварскому крушению непотопляемого семейного лайнера, — спасибо, хоть дождалась окончания института нашим умницей-сыном и свадьбы дурочки-дочки; ну, и хватит о ней… Чуть не написал: «Упокой, Господи, ее душу» — но нет, успел одуматься, в том смысле, что рановато еще, пусть поживет, сколько совесть позволит. Шучу.) Так вот, о бункере: я, что называется, привык быть женатым и вовсе не против был бы немедленно с Аленой «выйти из сумрака», честно зарегистрировав наш перспективный брак, но… Пришла, видно, пора рассказать тебе о том, как я, «охальник, шесть лет с чужой женой путался», и почему прозвучал во мне первый немой вопль протеста во время нашей с тобой последней исповеди.