Дверь оказалась незапертой и, деликатно стукнув по ней кулачком, Нинон скользнула внутрь… Да, теперь, стоит лишь прикрыть глаза — и легко вызвать в памяти это высокое, настежь распахнутое окно без занавески, в которое веяло ледяным ветром и мело редкими стеклистыми снежинками. Под потолком гудели, как стратегически важный завод, три длинные лампы дневного света, а у стены, на рыжей клеенчатой кушетке, скрючившись и прижав напряженные руки к животу, лежала Ануш, все в той же проштемпелеванной ночной рубахе, давно и навечно серой от бесконечных прожарок в больничной «вошебойке». Спотыкаясь, Нинон бросилась к ней:

— Что с тобой? Где все? — подо «всеми», подразумевались, должно быть, какие ни есть медики.

— Все нормально… — выдавила Ануш и подняла искаженное болью личико.

Потрясенная Нинон увидела, что оно пепельного цвета; Ануш еле слышно продолжала:

— Швы сняли… Так больно! Я заплакала… Они и сказали… Сказали — полежи немножко, пока проветривается…

— Ладно… Поехали в палату, ляжешь в постель… Кормление скоро! — быстро приняла единственно верное решение Нинон. — Где это дурацкое кресло?

В коридоре его не оказалось, как не оказалось дежурной — и какой-нибудь другой разновидности — сестры. Вернувшись в перевязочную, Нинон первым делом прикрыла окно — ничего себе проветривание! — потом решительно сдернула с себя темно-серо-коричневый теплый халат и накинула на Ануш:

— Грудь застудишь, молоко пропадет! Подымайся! Нельзя тебе здесь долго…

Она подпихнула больную под спину и осторожно приподняла — та была легкая, словно детский скелетик. Только прикоснувшись к ней, Нинон почувствовала, что Ануш вся закоченела и держится еле-еле — только на остатках той удивительной силы воли, что непременно дается каждой матери в нагрузку к первому же ребенку. Тогда она закутала тощенькое тельце товарки в свой халат поплотнее и повлекла ее вон из ледяного помещения, в теплый коридор… Кое-как, с частыми остановками, они добрались до железного лифта — но у дверей горел неугасимый красный глазок: там, в шахте, что-то долго грохотало и гулко дергалось, но вызвать кабину все никак не получалось:

— Пойдем пешком по лестнице, — как умела, твердо сказала Нинон, покрепче прихватывая валкую дрожащую Ануш. — Это не так трудно, как кажется.

На лестнице откуда-то снизу ударил жестокий зимний сквозняк, и Ануш слабо засопротивлялась:

— Ниночка, твой халат… Ты теперь сама в одной рубашке осталась… Ты тоже — застудишь… Молоко…

Одной рукой Нинон стянула ворот рубахи:

— Ничего, потерплю: авось, пронесет. Тебе больше досталось, вообще в одних носках по бетонной лестнице идешь. Креста на них нет, гадах…

Четверть часа они шли в палату тем путем, который даже в ужасных безразмерных тапках Нинон недавно пробежала меньше чем за минуту… В палате девчонки заохали, всполошились, принялись спасать обеих пострадавших… Наташка стала совать вилку контрабандой раздобытого кипятильника в розетку, намереваясь наскоро сварганить строго запрещенный «вольный» чай, Катька бросилась к дверям «на шухер», Ленка укладывала и утешала вконец обессилевшую Ануш… В эти минуты, когда уже подходило время расставаться навсегда, они как раз и почувствовали ту товарищескую сплоченность, которая, останься они вместе подольше, могла бы сдружить их, раскрыть сердца… Когда волнение немножко поулеглось, Наташка-журналистка взяла злополучный тяжелый халат Нинон, кое-как брошенный на спинку чьей-то кровати, понесла его через всю палату законной владелице — и вдруг в задумчивости остановилась на пути, прижав к груди эту мерзкую бурую тряпку:

— Слушай, Ануш… А ведь это — почти такой же тулуп, какой, помнишь, спас от петли Петеньку Гринева… Вот станешь ты какой-нибудь… — она усмехнулась, — крупной шишкой в погонах, а Нинка не выдержит — и придушит, наконец, своего козла-осеменителя… И приведут ее к тебе — в наручниках… А ты возьмешь — да и отпустишь ее на волю, потому что вовремя вспомнишь про этот заячий тулупчик…

Девчонки расхохотались было, но Ануш даже не улыбнулась. Она медленно подняла голубоватые веки, остро глянула из-под них.

— Норковый… — чуть слышно прошептала она. — Норковый твой тулупчик, Нина…

— Опять ничего не понимаю… — озадаченно пробормотал Илья.

— Она что, норковую шубу за это хочет, что ли? Странность какая… Да у нее же их наверняка с десяток наберется, всех цветов и фасонов… — Он помолчал, потом решительно вскинул голову:

— Странность или не странность — да купите вы, в конце концов, и не плачьте! Она вам, можно сказать, жизнь спасла!

Нинон тщательно вытерла слезы салфеткой, медленно и осторожно сложила листок с рисунком, раскрыла сумку, аккуратно спрятала его, щелкнула замком, все это время сбивая адвоката с толку своей загадочной, внутрь обращенной улыбкой.

— Уже, — наконец, ответила она.

И ничего не стала рассказывать.

2 февраля 2017 г.

Санкт-Петербург

Она пришла в утренних сумерках. Несильная, но равномерная и точная, как маятник. Болела левая стопа с наружной стороны. От этой боли Лидия проснулась и поначалу, еще в полусне, попыталась изменить положение ноги, решив, что всего лишь «отлежала» ее. Лидия ни за что не хотела сосредоточиться на неприятном ощущении, а потом не заснуть до звонка будильника, до семи часов. Но боль не уходила, она по-прежнему накатывала правильными волнами и отступала: ра-аз — накат, раз-два-три — перерыв… ра-аз — раз-два-три…

Лидия вынуждена была сесть. Осторожно, боясь разбудить мужа, она стала растирать больной участок пальцами: боль не усилилась и не ослабела.

«Что за глупость, интересно?!» — обиделась Лидия. Ей стало ясно, что сон отлетел надолго. После таких вот ночных просыпаний никогда не удавалось снова заснуть раньше, чем через два часа — а в это время уже нужно быть на ногах и готовить завтрак. Значит, весь день на работе ей предстоит засыпать за компьютером и пытаться перебить навязчивый сон беспрерывным черным кофе, от которого станет колотиться сердце; а к вечеру, когда начнется ее второй рабочий день — дома — она вообще перестанет соображать от усталости… Между тем, боль и не думала проходить. Как и раньше, ритмичными накатами она вступала в одну-единственную точку, как раз под косточкой щиколотки, на секунду захватывала ее словно горячими щипцами и отпускала раз-два-три.

«Может, я днем ушиблась и не заметила? — логично рассудила Лидия. — Раз уж все равно не заснуть, так хоть помажу чем-нибудь…».

Она бесшумно выскользнула из постели, накинула халат и на цыпочках прокралась в кухню, где в холодильнике, она помнила, должен был лежать тюбик мази от ушибов. Тюбик нашелся, и Лидия густо намазала больное место вонючей желтой мазью, предварительно придирчиво изучив свою ногу. Никаких следов травмы: ни синяка, ни кровоподтека, ни припухлости. Ровная розовая кожа, абсолютно безболезненная при касании. Боль казалась внутренней, но болела явно не кость, а мякоть, что порадовало Лидию: значит, не трещина, а непорядок с маленькой мышцей или сухожилием.

«Столько времени потерять из-за такой нелепости! — по-настоящему рассердилась Лидия. — И так уже не помню, какую ночь больше шести часов спала! С ума сойти можно!».

Она поставила чайник, решив, что остатки сна придется прогонять с помощью того же кофе, села и прислушалась к своим ощущениям: ничего не изменилось. Ра-аз… раз-два-три… Ра-аз…

— Тьфу, — вслух сказала Лидия.

Это была хитрая боль: не настолько сильная, чтобы заставить застонать, но и не настолько слабая, чтобы можно было о ней не думать. Как раз между тем и этим.

— Бред, просто бред какой-то, — раздраженно бормотала Лидия, не в силах отвлечься.

Она вспомнила, что очень давно, когда ей было лет двадцать пять, у нее среди бела дня заболела грудная клетка — ровно посередине. Создалось впечатление, что спереди воткнули нож, он вышел меж лопаток, где и остался. На третий день Лидия побежала к врачу. Она очень любила их старенького участкового доктора, проработавшего в поликлинике со дня ее открытия до самой своей смерти (через год после того случая). Доктор, как всегда, серьезно отнесся к ее жалобе и послал на обследование. Сняли кардиограмму, просветили легкие и желудок, ощупали косточки со всех сторон… Результаты оказались нулевыми: причину недуга установить так и не удалось. Тогда старый доктор выписал ей обезболивающее и, протягивая рецепт, сопроводил его умными словами — их Лидия запомнила на всю жизнь: «Не беспокойтесь ни о чем. Я уже сорок лет сижу в этом кабинете и могу вас уверить: у любого, я подчеркиваю — у любого практически здорового человека когда угодно может появиться сильная боль в какой-нибудь точке организма. И она может ничего не значить. Ровно ничего. Тайна. Лечить причину невозможно, потому что она неизвестна. Можно только назначить обезболивающее и ждать, когда все пройдет само собой…».