— Смелей, — шепнул он, косо улыбаясь. — Там не может быть ничего страшного. А вы — прямо как… Как бомбу, как ежа, как бритву… какую-то-там-острую[41]… Читайте, не бойтесь.
Но читать оказалось почти нечего. В центре страницы было неумело нарисовано что-то вроде детской шубки с мохнатым воротником, к рисунку тянулась жирная стрелка с надписью печатными буквами: «Норка». Илья изумленно пялился на картинку:
— Бред… — пробормотал он. — Тулуп какой-то… Норковый…
Нинон не знала, что можно заплакать — вот так: только что не было ни одной слезы, и вдруг — целый водопад. Прорванная плотина.
* * *
Почти сорок один год назад в самом рядовом и оттого страшном ленинградском родильном доме в послеродовой палате их оказалось пятеро. Первой поздно ночью привезли на каталке Нинон, обессилевшую и еще полубезумную от пережитой нечеловеческой боли, и, как бревно с телеги, скатили на продавленную койку, привычно покрыли — сначала тощим одеялком, а потом — беззлобным матерком, необидным, даже ободряющим… Она все тщетно пыталась вызвать в памяти образ своего новорожденного ребенка — но там мелькало только что-то неожиданно бордовое и несимпатичное, с толстой желтой коркой на огромной неровной голове… «Девку родила, девку! А ну, повтори — чего пялишься, малохольная!». Интересно, у той акушерки вообще не было детей, или она в первую минуту после родов уже в пляс пустилась?
Дверь в палату открывалась в ночи еще четыре раза, и с железным грохотом, разрывая самый сладкий в жизни, мужчинам неведомый послеродовой сон, вкатывались лязгающие каталки. Сквозь ресницы Нинон наблюдала, как няньки сваливали родильниц на кровати, точно так же уютно поругивая их за беспомощность, но последнюю снимали с осторожностью, в постель укладывали вдвоем, и витало странное слово «кесарка»… Уже утром выяснилось, что таково в этом заведении было милое «домашнее» прозвище женщин, перенесших кесарево сечение. Днем знакомились, обживались; те, кто уже сумел подняться, подносили остальным сырой воды из-под крана, по стеночке добирались до уборной в дальнем конце коридора… Порадовало, что в палате подобрались ровесницы, все студентки-старшекурсницы: Нинон-училка, Наташка-журналистка, Ленка-инженерша, Катька-музыкантша, а «кесарку» звали Ануш, и она заканчивала юридический…
— Армянка ты, что ли? — поразилась, помнится, Наташка, изумленно оглядывая золотистые кудри юристки.
— Да нет, какое… — лежа, махнула рукой та. — Муж у меня армянин, вот и зовет на свой манер. Ануш да Ануш — привыкла…
Так все они и стали называть новую знакомую. Жизнь в послеродовой палате тяжелая — только кажется, что свежеиспеченные мамаши купаются в солнечном счастье и полны радужных мечтаний. Ничего подобного: здесь царит, прежде всего, страх. Любая вменяемая женщина знает, что в тот же миг, когда рождается первенец, в сердце вступает животный страх за него — и остается с матерью до конца дней. Этот страх — самое неожиданное, что приходит после родов, когда ждешь — облегчения… Как он там, в огромной детской палате — один, без мамы? Хорошо ли смотрят за ним, не проспит ли какой беды беспутная или пьяная медсестра? Принесли кормить — почему красное пятнышко на щечке — заразили уже чем-нибудь? А почему молоко не сосет, спит — заболел? Кричит-надрывается благим матом, грудь не берет — умирает?!! Замотан туго, на голове белая тряпка, сам похож на батон в пакете — почему нельзя распеленать и посмотреть ручки-ножки: а вдруг там не все пальчики?! А эта стерва-сестрица, как смеет ходить на каблуках, неся по свертку с ребенком на каждой руке, — здесь же линолеум скользкий и протертый — вдруг оступится, упадет и детей уронит?! Страх, страх, страх… Вот утром заходит в палату педиатр — пять пар пронзительных глаз впиваются ей в лицо: ничего с моим не случилось за ночь?!
Следующая за страхом — боль. Унизительная физическая боль, у каждой своя. Сразу же начинаются проблемы с грудью: у кого-то она твердеет и не дает молока, в пытку превращается кормление, у кого-то — невыносимое жжение, когда малыш берет грудь — тоже пытка, почти у всех — наложены довольно грубые швы на самые нежные и сокровенные места: не перевернуться, не сесть, в туалете кусаешь губы…
Сон — поверхностный, потому что страх и боль делают свое дело, разговоры — отрывистые, редко кто успевает или хочет выворачивать душу такой же усталой и больной, своим встревоженной соседке…
У Ануш, например, начинались нестерпимо болезненные схватки в животе во время кормления — она вскрикивала, насильно отбирая грудь от своего мальчика, сразу чувствовала себя виноватой, закусывала губы, возвращала ее — и, оскалившись, запрокидывала голову, скрежеща зубами и едва сдерживая стоны; слезы сплошь заливали лицо. Нинон несколько раз в день видела это, потому что Ануш лежала прямо напротив — ужасно жалко было ее! Врача, забегавшего утром, словно ветром на мгновенье занесенного, спрашивали, конечно, — всей палатой, но… «После кесарева — в порядке вещей» — вот и весь ответ…
Ануш последняя начала подниматься с койки — ничего удивительного, с заштопанным-то брюхом! — еле ступала, согнувшись, иззелена-бледная… Но, с некоторой завистью замечала Нинон, эта девушка в благополучные свои времена могла считаться красавицей — просто чудом! Волосы ее отливали тусклым золотом, вились упругими крупными локонами, черты лица были одновременно тонкими и мягкими, что создавало волшебное впечатление красоты и доброты, редко на одном лице соседствующих, а тут вполне уживавшихся… Глаза с густыми русыми ресницами являли, как и положено у обладательницы золотой гривы, прозрачно-голубой раек — никакого диссонанса… Неудивительно, что армянин ее замуж взял: именно такая красота цепляет южных мужчин, это уж проверено… Тихая-тихая была Ануш, все больше лежала, иногда приподнимаясь и более-менее безуспешно взбивая комковатую казенную подушку, особенно не разговаривала — верно, просто измоталась и мучилась очень. Понятное дело, ей не докучали: сами тоже долгих разговоров не вели — так, о мужьях немножко, об институтах… Нинон, например, своего — того, первого не-мужа — кляла на чем свет, обещала, смеясь, когда-нибудь во сне подушкой придушить… Пережидали тяжелые эти дни кто как умел, а вообще считали часы до выписки…
Накануне того дня, как выписаться четверым, Ануш только еще сняли швы: понятно, что несчастных «кесарок» держали в больничке на пару дней дольше. За ней приехало в палату огромное черное кресло на колесиках, под управлением громкоговорящей неохватной бабы, — и увезло на гремучем грузовом лифте в какую-то полумифическую «вторую перевязочную»… Стоял весьма морозный январь, но в палате шел сухой жар от батарей, слишком часто проветривать — из-за малышей — боялись, поэтому все сидели в одних рубашках, так и отправили ее, безропотную, в неизвестность — в рубашке же… Такая худенькая была, что в громоздком кресле смотрелась котенком, забившимся в угол. Отправили и забыли: привезут, когда нужно будет… Сами лихорадочно терли общим розовым обмылком головы над палатной раковиной, наивно охорашивались, готовясь к завтрашней встрече с родными и любимыми… И понадобился Нинон для какой-то цели кусочек бинтика — подвязать, что-то припала охота или еще зачем-нибудь — теперь, сорок лет спустя, разве вспомнишь… Она помыкалась по этажу, натыкаясь всюду на запертые двери и, запахнув халат поплотнее, вышла на лестницу… Правда, то, что по инерции называли они в этом недоброй памяти учреждении халатом, на самом деле являлось странной полуверхней-полудомашней одеждой универсального размера и длины (кому до пят, а кому только-только до коленок); в одеяние, выданное после родов Нинон, свободно поместились бы еще две такие же, как она, и ниспадало оно до худых ее щиколоток. Поясов (как, впрочем, и вилок, и ножей, чтоб друг дружку невзначай не перерезали) родильницам не дозволялось, будто заключенным в тюрьме: считалось, что в припадке послеродового психоза женщины могут повеситься, так что приходилось придерживать полы руками… Тапки полагались кожаные, без задников и не менее сорокового размера, тоже по-своему универсального: у кого нога меньше — заведомо поместится, у кого больше — пятка чуть свесится, не проблема… Нинон тогда носила обувь тридцать пятого номера, и трудно теперь даже представить, насколько неудобно ей было идти тогда вверх по лестнице, в надежде добраться как раз до той запасной перевязочной, куда увезли несчастную Ануш.
