godiva77:

Здравствуйте, уважаемые форумчане! Я давно уже читаю вас и со многими даже мысленно породнилась, но из какого-то суеверия не хотела вступать в ваши дружные ряды. Думала — вот напишу, и случится рецидив. Получилось все наоборот: рецидив произошел — и вот я пишу. История моя повторит некоторые ваши: 8 лет назад, когда мне был 31 год, — РМЖ T1N0M0[19]. Левосторонняя мастэктомия[20] (хотели только резекцию, но я сама настояла, чтобы целиком убрали, — все равно оставили бы только огрызок, а тут с запасом оттяпают, думалось мне…), прохимичили красненькой[21], тамоксифен в зубы на пять лет — и гуляй по холодку, считай, что отделалась легким испугом: при твоих исходных — 98 % пятилетней выживаемости. Муж, с которым прожили 10 лет, сбежал, даже не успев увидеть, как выпали мои волосы, — но после всех, как теперь, увы, понимаю, смешных (тогда казавшихся фатальными) мучений я это восприняла чем-то вроде комариного укуса: думала, волосы отращу, новую сисю пришью — и опять невеста хоть куда. Все кругом, как заведенные, твердили про пятилетние почти гарантии, но никто не говорил, что дальше идет порог — десятилетний, и выживших там — только две трети… Пять лет пролетели, как пять дней, но я еще раньше расслабилась, только и слыша со всех сторон: победитель рака! победитель рака! На седьмом году ежегодные проверки бросила: ну, сколько можно в инвалидах себя числить! Имплантат прижился идеально, говорили, что новая грудь — краше прежней, волосы вообще кудрявые с тех пор росли, любовников меняла себе на радость. Низ, правда, полгода побаливал — так думала, от активного секса… А на прошлый свой день рождения — вдруг за столом закашлялась… Постучал меня друг по спине, водки дал… Но кашель проходить и не думал, через неделю прибавилась одышка… Сказали — пневмония, отправили на рентген… Дальше, думаю, вы и сами догадались. Из легких откачали три литра жидкости, на MPT — mts[22] в костях таза, легких — и в печени уже два очага… 6 курсов химии сделали — так все зеркала дома завесить пришлось, будто при покойнике, потому что как гляну туда, — фонтаном рвет… Друга, конечно, и след простыл — я даже и не заметила. Так-то вот. Никакой я, оказывается, не победитель. Примите меня, пожалуйста, в вашу семью! Я теперь, пока дышу, уже никуда от вас не денусь, честное слово.

Прости, Санек, прервался на побег: Алены сегодня, Божьей милостью, нет, отпросилась на наш медицинский корпоратив по поводу 23 февраля — я вчера чуть календарь от радости не поцеловал. У женушки, поди, целый день сердце не на месте: ну, как я тут, сердешный в прямом и переносном смысле, без крепкой женской руки в такой праздник обойдусь! Грозила пожертвовать собой и остаться на посту у моего скорбного ложа — я только на колени не встал, чтоб уговорить ее хоть на один вечер пощадить себя (подразумевалось, что меня, но разве такое вслух произносят?). Чуть она исчезла с гарантией, многократно вздохнув, прослезившись в дверях и вернувшись разок с половины лестницы, вся в колебаниях, не проявить ли все-таки самоотверженность, чем чуть не довела меня до повторного инфаркта, — мы с мировым мужиком из палаты напротив, тоже оказавшимся в прошлом суровым балтийским матросом, немедленно набросили халаты на свои больничные олимпийки и, один другого прикрывая от дежурной медсестры, тишком пробрались на черную лестницу… Он-то воспринимал нашу тайную экспедицию вполне всерьез, за водкой шел, будто в разведку, по всем правилам блюдя почти профессиональную конспирацию, — ну, а я радовался, как школьник, сачкующий контрольную! Я-то ведь знаю, как при попустительстве опытного персонала наши больные обоего пола, чуть сползя с койки, шитые-перешитые, гремящие гипсом, костылями и спицами, точно так же, как жирафы на водопой, тянутся к внушительному, многократно заделанному, но неизменно возникавшему вновь лазу в стене больничного сада, что граничит с бойкой рыночной площадью. Здесь, в реабилитационном центре, все обстоит точно так же: по широкой народной тропе, ведущей к столь же гостеприимному пролому, бороздя талый снег отнявшимися правыми и левыми ногами, ковыляют в обоих направлениях целеустремленные инсультники, бодро топают выжившие жертвы обширных инфарктов… Мы с товарищем судьбу не искушали — я, как доктор, на том настоял: раздавили в его санузле по симпатичному «мерзавчику» и парой темного отполировали… Все хорошо. Бутылки выкинули в окно — там кусты. Жизнь продолжается. Пишу уже утром.

А теперь о вавилонской блуднице, вернее, о моем втором и главном в горле застрявшем крике «Неправда!». Сам посуди — ну, какие в моем возрасте и при моей профессии могут случиться сантименты? Рядом со мной шесть лет была женщина практически родная, до печенок мне преданная, известная до последнего сантиметра, не сулящая неожиданностей. Миловидная, на ощупь бархатная, как мне нравится. Если б я даже и хотел гипотетически под занавес надкусить что-то экзотическое, то профессия хирурга-травматолога этого попросту не позволяла, так как иногда цинично низводила меня почти до мясника. А что ты хочешь, когда на столе перед тобой подчас лежит просто куча неизвестно чего — но, вопреки здравому смыслу, она еще дышит и страдает, и твоя задача — собственными руками придать ей форму и вернуть функции, максимально близкие к тем, что имелись у нее до, скажем, какого-нибудь производственного взрыва. Я стал серьезно уставать — физически и душевно — после того, как добрел до середины шестого десятка… Я много чего умел и предвидел в своей области, обзавелся надежной профессиональной интуицией, почти никогда не подводившей; я подходил к больному, смотрел его и никогда не ужасался; я с трезвой головой и холодным сердцем обдумывал, как ему помочь, принимал решение и прикладывал максимум своих обширных знаний и навыков…

Как священник, ты скажешь, что я должен сострадать каждому, — поверь, в этом нет нужды: мое дело спасать, а не соболезновать. Если случались на тридцать пятом году карьеры проблески человеческого соучастия, то они всегда оставались более умственными, чем исходили из глубины души. Для чего я тебе обо всем этом пишу? Да чтобы ты понял, что однажды со мной произошло нечто чрезвычайное.

Я просто вальяжно шел вечерком кофейку попить — на спокойных «сутках» да по коридорчику — мимо прикрытой двери смотровой, когда из-за нее донесся самый обыкновенный женский голос. И вот теперь я скажу тебе что-то необычное: я узнал его сразу, хотя в тот же миг понял, что никогда на земле не слышал. Нет, нет, ничего ангельского и даже особо красивого: нечто такое, знаешь, резковатое, на средних тонах… Женщина спрашивала кого-то: «А он точно согласится?» — и у меня, битюга здоровенного, ноги на месте подкосились, и сердце зашлось. Потому что там, за дверью, была — она. В этом коротком словечке самым таинственным образом заключалось все: мое веселье и горе, жизнь и смерть, и даже благополучие самого посмертного бытия… Там, за стенкой, могла ждать меня совершенная дура и крокодилица — я уже был и на такую согласен, потому что узнал ее сразу и всю, еще не видя, — и все клетки остро и сладко пронзила радость… Не похоть — заметь себе наперед. Я открыл дверь и вошел. Заплаканная женщина лет сорока пяти, осторожно поддерживая правой рукой шину, наложенную на беспомощную левую, ссутулясь, сидела на низкой оранжевой кушетке рядом с нашей тогдашней старшей сестрой, которая обнимала ее за поникшие плечи и что-то успокоительно бормотала. Коротко остриженная — а мне всегда нравились у женщин длинные волосы; рыжеватая блондинка с карими глазами — а я всегда предпочитал светлоглазых шатенок; с крупной грудью и широкими бедрами — а у меня только на хрупких тростиночек раньше стоял… Так вот, все это за считанные секунды сорвало, смяло и выбросило — так внезапный городской ураган расправляется с рекламными щитами и крышами жалких ларьков: передо мной во всю мощь сияло солнце — а какие на солнце могут быть пятна?