Ее и звали-то, как меня, но на женский манер: Виктория. Одноклассница нашей старшей медсестры, она позвонила той — прямо в ванную! — после того, как дома из-под ног вывернулась хлипкая табуретка… Когда кое-как поднялась с пола и, проведя ревизию сотрясенного организма, поняла, что ушибы некритичные, зато рука висит плетью и пальцы не шевелятся… Конечно, связываться с районным травмпунктом в здравом уме не захочет никто, а частный вполне способен выпустить пострадавшего под утречко да без штанов. Наша Юля не подкачала: из ванны вылезла, оперативно вернулась к месту работы, встретила там расстроенную товарку и доставила на починку в родное отделение, по дороге заведя в приемном на рентген, четко показавший самый простой, без роковых смещений, перелом лучевой и локтевой косточек… Случай для фельдшера — да и опытная сестра бы справилась…

Я кружил вокруг нее больше часа. Лично вытирал ей слезы, заговаривал зубы и трясся, как первокурсник, — не причиню ли малейшей боли прикосновением; украл ради нее упаковку облегченного платного гипса и ампулу трамала, а когда сестра колола ей попу, — отвернулся! Позже, обманом заманив в комнату отдыха, отдал ей свой ужин и заставил съесть, записал номер телефона, чтоб заочно контролировать течение болезни, а потом довел до такси… У нее мог быть муж и пятеро детей — но это даже в мыслях у меня не промелькнуло. Ну, а Алена… Алена как раз похоронила незадолго перед тем своего многострадального супруга и, вроде бы, находилась в официальном отпуске и трауре, но для меня с той первой минуты и на целый месяц она просто исчезла с лица земли.

То есть, возникал временами смутно знакомый испуганный голосок в телефоне — но я каждый раз торопливо отделывался от него парой небрежных фраз, внутри себя знал, что она обо всем догадалась и страдает, обиженная, — но было мне, прости, друг Санек, глубоко плевать. Я даже не думал, как стану объясняться, — просто списал ее, будто просроченную колбасу в универсаме.

А там, в том единственном пригодном для Вечности месяце жизни, что была мне Господом милостиво отпущена, — многим и того подчас не достается — все шло так, как может идти только настоящее. Июль прошлого года не был ни жарким, ни дождливым. Я бросал машину невдалеке от метро, где мы встречались (ее рука под гипсом предсказуемо быстро перестала болеть, а гипс парадоксально даже шел ко всему ее облику), сразу вел ее и себя обедать в один полупустой по случаю лета и кризиса ресторанчик — и до уже далеко не перламутровой, а скорей, сиренево-бархатной июльской ночи мы шатались, видя только друг друга, вдоль каких-то полусонных каналов, мимо невнятных домов и размытых скульптур… На ней всегда были необычные, яркие платья и кофточки, каждый вечер разные: нарядная, зрелая женщина мегаполиса, дизайнер на вольных хлебах… Не замужем и без детей — но это ничего не меняло, ни в лучшую, ни в худшую сторону. Думаешь, целовались по подворотням? Ни-ни, Санек, сам до сих пор удивляюсь: мы разговаривали. О чем?!! Ни руки мои, ни ноги до какого ни есть изобразительного искусства так и не дошли серьезно — когда бы это?! — только мелькают в памяти какие-то насильственные школьные экскурсии, когда что-то пестрое по стенам было понавешано, да разве Джоконду на картинке узнаю; в женатую бытность раз в полгода модный спектакль, вроде трудовой повинности, отбывал — только как шея, к воротничку непривычная, чесалась, помню… Да Вика в медицине, лучше, чем я во всем этом, разбиралась, — а ведь не замолкали же! В детстве одно и то же любили, те же книжки читали, в юности одним мучались, в молодости одинаково обожглись, в зрелости пришли к схожим выводам… Словарь у нас похожий — это когда один за другого договаривает, отцы у обоих почти одновременно умерли, а матери живы… Глубокой ночью до подъезда ее доводил и обе руки целовал по очереди: здоровую по-гусарски, больную, что из-под гипса выглядывала, — с братской бережностью… А чтоб на кофе какой-нибудь напрашиваться… да я бы при одной мысли от стыда сгорел! Закроется за ней дверь — и я лечу в машине через весь город, торопя рассвет, — потому что новый день опять принесет встречу… И такие кульбиты на половине шестого десяточка.

Я пишу сейчас тебе, а не ей, потому что заветный адрес с тех пор для меня таков: указанный ею правый, один из многих, если ехать от центра, поворот с Московского на тихую улицу; там уже метров через двести — левый, в зеленый дворик с детской площадкой — в центре еще синий коник стоит мозаичный! — и несколько разновеликих новостроек, вроде карикатуры на Стоунхендж. В крайней правой — вторая парадная, и на семнадцатый этаж лифтом… Но туда подняться не пришлось, и я даже номер квартиры не знаю. Да что там номер-я и фамилию не спросил!

О том месяце досказать осталось немногое. Тут я уж скупо, потому что ведь сокровенное. Время пришло, конечно, — взрослые же люди, не век под ручку ходить. Привез ее к себе, потому что в берлоге своей любой самец себя уверенней чувствует, а в чужой — там еще обнюхаться надо. Гипс размочили и срезали, руку ее несчастную высвободили, и я сразу без всякого рентгена понял, что все срослось, как в учебнике, — благо четыре недели кальций в нее во всех видах запихивал… Если ты видел человеческую конечность непосредственно после гипса, то помнишь, конечно, что из-за временной атрофии мышц она выглядит тощенькой, как у дистрофика, и жалкой до невозможности… Лее двумя пальцами обхватил — и они сошлись. Кто бы мог подумать, что так сексуальна окажется травмированная женская лапка…

А под утро вступила в дело наша подлая мужская физиология: брюки на мужике или ряса — а знакомо это любому не понаслышке. Когда, наконец, добиваешься желанной женщины, то после всяких гормональных восторгов и соловьиных трелей почти неизменно приходит легкая пресыщенная разочарованность. И все те сомнения, что за ненадобностью были до поры отложены, вдруг дружно обступают тебя, как вражья сила одинокого витязя… Я лежал на спине, закинув руки за голову, и было мне страшно: что я тут наворотил? Какие такие крутые виражи в моем возрасте? А возможно, и влюблен в эту женщину, но с чего я взял, что с ней надо связать жизнь? Она ведь не одна в мире, у нее какие-то родственники, друзья — как я во все это буду вписываться? А она — в мое? Не станет ли для меня через пару месяцев попросту неприемлемым этот ее неуютный художественный мир, в котором она своя, а я чужой, хоть голову разбей? Мы далеко не юные — и ни одного из нас не перекроить уже по мерке другого! А с Аленой как быть — так вот взять и бросить? Наступил понедельник, она с дачи, наверно, еще вчера приехала, сегодня на работу выйдет — и что? Ей теперь из больницы увольняться? Был момент, когда я почти с неприязнью глянул на тихо спящую рядом женщину: правильные черты ее лица постепенно проступали в ненавязчивом утреннем полусумраке, и уже очевидно было, что возраст не щадит ее, как и всех. Машинально отметил, что у нее, должно быть, грядут серьезные проблемы с почками и давлением, потому что за ночь лицо довольно заметно отекло… Скоро, пожалуй, придется показывать ее нефрологу и кардиологу-а как ты хотел, дорогой: муж — врач, она что, в поликлинику пойдет? Я скрипнул зубами и осторожно тронул спящую за плечо: «Вика, пора вставать, я почти проспал на работу…».

В машине молчали — женщина была сонная, бледная и некрасивая, едва припудренная. «Конечно, — с легким раздражением подумал я. — С твоей богемной свободой ты, пожалуй, раньше полудня вставать не привыкла!». Я подвез ее только до метро, предвидя нешуточные пробки, — на прощанье Вика подняла на меня неприятно вопросительный взгляд. «Сегодня не получится, сил не хватит», — вымученно улыбнулся я в ответ. «Конечно, не сегодня! — радостно застрекотала она. — Завтра! И давай не у тебя, а у меня, да? Надоели эти рестораны — я приготовлю праздничный ужин сама! Вино у меня есть! Не все же тебе… Ты во сколько приедешь? Номер моей квартиры…». «Созвонимся…» — перебил я.

До больницы полз, как обычно, больше часа, перебираясь из «красной» пробки в «желтую» и обратно. Руки тряслись на руле, я видел их, и отстраненно думал — как буду сейчас оперировать? Никогда еще не двигался так медленно нетерпеливый поток машин, никогда так долго не горел на перекрестках красный… Я должен был успеть. Успеть помешать повороту всей своей жизни на прямую дорогу в сомнительную неизвестность. Предотвратить легкомысленную утрату всего таким трудом нажитого, близкого и понятного, не подлежащего мгновенному пересмотру. Не допустить полный хаос вместо привычного и надежного порядка… Успеть, пока она вновь не проросла во мне ощущением жгучего счастья и боли. Пока не вернулся на губы вкус ее губ, пока не встали ее вопрошающие глаза перед моим смятенным внутренним оком… Спастись от всего этого, попросить помощи — сейчас, немедленно, пока не поздно!..