— Это ничего не значит. Это ничего не значит, — повторял он, сам не видя дороги: это ведь было первым материально видимым доказательством того, что Женя не придумала все, что рассказала…

И что они оба не сошли с ума.

Никто из них не помнил, сколько часов они вдвоем безмолвно, как приговоренные, и бесцельно, как отверженные, ходили по улицам мрачного спального района, не оживляемого даже предчувствием неизбежной весны. Игнат привел Женю домой уже около полуночи — и ему пришлось самому снимать с нее пальто, шляпу и сапоги, потому что она выглядела совершенно безучастной и, войдя в квартиру, стояла в коридоре, прислонившись к стене и даже не пытаясь включить свет.

— Ты должна поесть, — сказал Игнат, не выносивший бездействия. — Я пойду посмотрю, что там у тебя в холодильнике.

— Ничего там нет. Я не покупала. Незачем, — впервые за вечер заговорила Женя деревянным голосом. — Сядь. Теперь ты понимаешь, что что-то обязательно случится?

Он подошел к ней и вновь, как ей всегда нравилось, прижался лбом к ее виску:

— Женя. Есть один способ. Очень простой. Самый простой. Чтобы не проснуться где-нибудь… не там… Нужно просто не спать. И быть не одной. И если… Если что-то начнет вдруг меняться вокруг, — пусть оно переменится и для меня тоже. Я не хочу быть твоим сном. Женя, скажи, ты выйдешь за меня замуж? Завтра? Не молчи. Скажи… Согласна?

Несколько раз она судорожно вздохнула и вдруг беззвучно заплакала — но сквозь слезы мелко закивала головой, не в силах говорить; Игнат обнял ее, и они стали облегченно плакать вдвоем.

Когда они, наконец, вошли в комнату и включили свет, стрелка часов уже перевалила за двенадцать, и они одновременно это увидели:

— Смотри! — торжественно сказал Игнат. — Пока мы там ревели — завтра уже взяло и наступило. Все хорошо. Мы победили. Нет, ты.

— Знаешь, я сейчас подумала: даже если бы я умерла в эту ночь, все равно это было бы не напрасно. Ведь Маша жива, а значит, я выкупила у смерти большого поэта… — про себя добавив «и отвратительного человека», Женя улыбнулась: — Жаль, нет у меня шампанского. Это стоило бы отметить.

Игнат сорвался:

— И не только это! Жди! У меня оно есть — надомник давно еще подарил — я туда и назад! Накрой пока на стол, что ли… Я быстро!

Она не успела удержать его, как хлопнула входная дверь.

Стол, так стол… Женя вдруг вспомнила тот образ своей девической мечты, никогда не реализовавшейся в прошлом: влюбленно глядя друг на друга, двое сидят в полумраке за накрытым хрустящей скатертью столом, пьют золотое вино с пузырьками, и горят две высокие тонкие свечи в серебряных подсвечниках… Самое время реализовать. Серебряных подсвечников в доме не было, но нашлись стеклянные, авторской работы. А вот белая тканая скатерть имелась, и, быстро освободив стол от тетрадей и книг, Женя первым делом постелила ее и любовно разгладила. Свечи оказались только в кухонном ящике — желтые хозяйственные — но и они прекрасно смотрелись в двух переливчатых, как лунный камень, подсвечниках. Тарелки надо достать парадные, с нежным рисунком из фиалок и ландышей… — и она не поняла, почему так отчаянно, как предсмертно, зазвенела вдруг посуда в серванте!

Дрожь прошла по всем стенам дома — и бледная женщина в изумлении смотрела, как разноцветные книги медленно высыпаются из плавно, будто во сне, падающего плашмя стеллажа… Безмолвно закружила вспугнутой птицей горящая люстра — и все это было совершенно невозможно, потому что, в нарушение законов физики, стопка тетрадей подпрыгнула на комоде сама по себе, — и только когда во все поры тела вонзился немыслимый, непереносимо-острый звук на части распадающегося мира, зажав уши, Женя подняла голову — чтобы успеть увидеть и осознать, что потолок падает прямо на нее…

Шум мокрой листвы. Это было первым, что она точно определила, когда сознание однажды просто взяло и включилось, как тусклая лампа. Поначалу очень тусклая — так что Женя просто лежала и слушала, как шумят листья после дождя. Где-то внутри начинало разгораться — и сам собой пришел вывод: раз листва, значит, май. Или июнь, или июль, или август, или сентябрь. Но не октябрь: та листва шумит по-другому, может быть, потому, что листья облетают. Потом донесся резкий юный запах зелени и земли. Так пахнет только совсем молодая весна: это точно май. Прошло два месяца. Два месяца — с чего? С чего настолько хорошего и нужного, что только при попытке вспомнить уже охватывает счастье? Счастье стало расти, как огромный радужный пузырь, — и вдруг лопнуло. Вернее, его накрыло сверху темнотой. Потолок. Обрушился потолок. Значит, она в больнице. И давно — если тогда был март, а сейчас май. Достали из-под обломков, и все очень серьезно, раз только теперь сознание возвращается. Больница — или? Или что?

Женя очень медленно открыла глаза, и увидела кремовое небо в окне прямо перед собой, а над головой — высокий в трещинках потолок. Стены бледно-зеленые до половины, выше — оштукатурены. Больница. Стало быть, совсем плохо… Спокойно, подумать… Сломан позвоночник, и парализовало — хуже ничего не может быть… Почему? А если раздробило руки-ноги, и все отрезали? Голова, по крайней мере, цела, раз думает, слышит и видит… Вот и будет — одна голова, как у профессора Доуэля… Аккуратно, попробовать, где руки… Пальцы… шевелятся! На месте! Руки вытянуты вдоль тела. От плеча до кисти двигаются. Очень хорошо. Если позвоночник — то в нижней части, а значит — ноги и… все прочее… Под себя ходить до смерти и даже не знать, когда это происходит… Только по запаху… Ну, смелее! Большие пальцы ног… Есть?! Ноги — обе? Ничего не отрезали и — шевелятся?! Не инвалид? Впрочем, внутри же неизвестно что осталось… Сердце, по крайней мере, стучит, и легкие дышат. Почки? Этого не проверить… Ожоги? Сильных болей нигде нет — это бы болело, хотя кто знает, столько времени… А лицо? Лицо изуродовано или нет? Как проверить? Только рукой… Осторожно… Вот идет-идет вдоль тела… Что это здесь на животе — бинт или рубашка? Потом узнаю… Это что — все мое тело? Не тело, а скелет… Подбородок, щека… Губы, нос — на месте… Глаза есть, раз вижу… Лоб… Кожа моя, целая… Хоть и шелушится, но это пройдет… Шрамов нет… Легко отделалась? А почему два месяца? Что вообще было? Дом взорвали? Ночью — ведь темнота стала… А я накрывала стол, у меня в руках была стопка тарелок… С фиалками и ландышами — белые-белые… И тут… Игнат!!! Господи, Игнат же! Успел он войти обратно в дом?! Накрыло его или —?! Спросить… Здесь есть кто-нибудь?! Позвать… Сестра! Голос, как из преисподней… Сестра же! Кто-нибудь!!! Бесполезно, это же не голос, а сип какой-то… Няня!!! Сестра!!! Подняться? Руками упереться… Нет, не могу, падаю… Шумит голова… Жив или нет?! Кружится все… Снова проваливаюсь… Нет, Боже… Темнота опять.

Ага, я просто заснула… Все нормально, это больница… День еще… Я же проверяла — все на месте… Дом рухнул, и меня, наверное, вытащили… Какая разница, дом-то все равно не мой… Хозяйке квартиры дадут компенсацию, а мне… Не знаю… Документы, оборудование… все там пропало… Черт, это ж сколько денег… Я плакала, плакала — и заснула, не слышала, как бабахнуло, потому что во сне… А, нет, потолок же на меня падал, а я с тарелками… Какими тарелками среди ночи — крыша все-таки едет… Этот еще сучонок в метро с телефоном… Менты паршивые обобрали… Да! Игнат же послал подальше… Вот почему плакала… Ничего, придет… Дочку похоронит — и придет, у него же никого нету… Хотя куда придет — дома-то тоже нет… Но она же ведь жива — дочка его? «Ты выйдешь за меня замуж? Завтра?» — он, правда, это сказал, или приснилось? Тогда почему такое было счастье, когда в первый раз проснулась? Или я плакала лицом в коврик? Не два же раза я помирала? Теперь вот очнулась — и потом когда-нибудь помру в третий?! Хорошенькое дело! Ну точно, наверно, меня по башке шандарахнуло… Где я очнулась — где? Здесь или там? О, Боженька, в каком это я смысле?! Совсем бардак на чердаке… Спросить кого-нибудь… Эй, сестра… Сестра! Ага, точно, зеленая рубаха и белый колпак… Что со мной? Что со мной?! Что со мной?!!