Однажды ему разрешили приблизиться к ее постели и, робко наклонившись, он прикоснулся кончиками пальцев к тонкой прозрачной коже прохладного лба у самой повязки. Красноватые веки дрогнули, но глаза остались закрытыми.

— Женя… — позвал он. — Женя, ты меня слышишь?

— Возможно, — ответил сзади голос лечащего врача. — Только прореагировать она сможет еще нескоро. Реабилитация займет не один месяц, так что набирайтесь терпения…

— Я могу чем-то помочь? — спросил, выпрямляясь, Игнат.

— Вообще-то… Если бы были, например, мужем, могли бы… — неожиданно усмехнулся врач. — А ну-ка, пойдемте-ка… — и он, обхватив за плечи, вывел озадаченного Игната из палаты.

— Я знаю, что вы ей не муж, но… Как мужчина мужчине — вы с ней спали или нет? — напрямик спросил он его в коридоре.

Прекрасно понимая, что вопрос задается не из любопытства, Игнат ответил без колебаний:

— Спал. А что?

— А и сам не знаю, что, — здоровый плечистый мужик в чине полковника немного смущенно отвернулся к окну. — Но некоторый личный опыт имею. Немедицинского, так сказать, свойства. Короче, ладно, вы поймете. Был как-то в гостях, там женщина. Тоже одна пришла, подруга хозяйки. То да сё, выпили, поговорили, проводил. Поднялся к ней и остался на ночь — дело житейское. Утром ушел, не разбудив, — продолжения никакого ни мне, ни ей не хотелось. Да вы, небось, сами знаете, как это бывает. Проходит дня четыре — вдруг звонит хозяйка той квартиры, где мы встретились, — рыдает-захлебывается: ее подруга, знакомая моя, под машину попала прямо у нее на глазах. «Скорая» только подъехала, спрашивает, можно ли к нам отвезти… Я согласился — те муж с женой друзья мои, все-таки. Спускаюсь в приемное, ее как раз привозят, подхожу — а там уже, в общем, труп. Ясно, что и до операционной не довезем. И вдруг нашло на меня что-то, я ее за руку взял и говорю: держись, не уходи! Смотрю — живет! Везем — а я за руку держу. Чуть отпущу — помирает. Опять возьмусь — жива. Я сам не оперировал, не ассистировал даже; я — рядом стоял и держал. Две клинические смерти на столе — а я держу. И ничего, вы знаете, — сшили, и выжила. На своих ногах ушла. Подумал: может, экстрасенс я или что? Но с другими пробовал — никакого эффекта. И пришла мне в голову теория — может, дурацкая, а может, и нет… В общем, так. Физическая близость между мужчиной и женщиной, даже разовая, — она связывает их как-то особо, чему научного названия нет. Если это и можно с чем-то сравнить, то только с материнской пуповиной. Потому что поднять тяжелого больного может либо мать — и не любовью только, иначе и у отца бы получалось, — либо тот, кто с ним был в близости. Даже и без любви. С тех пор проверял многократно — работает, хоть ты что! Подумал даже, что эти всякие там религиозные запреты на совокупления вне брака связаны не с какой-то там рождаемостью или вырождением. А именно с этой драгоценной нитью, которую мы теперь так бездумно протягиваем между собой и случайными людьми. Эта нить дает какую-то необъяснимую власть, которая нам, смертным, непостижима. Вы понимаете, о чем я говорю?

— И понимаю, и попробую… — удивленно ответил Игнат. — Что я должен делать?

— Да ровно ничего. Просто как можно больше времени сидите рядом, держа ее за руку или просто касаясь. И при этом искренне желайте, чтобы она встала.

Вот и началась с того дня личная Игнатова сказка. С тех пор второй рабочий день его проходил рядом с кроватью Жени. Тут уж, конечно, держанием руки не обошлось: его мгновенно приставили к обслуживанию судна, переворачиванию, обмыванию и прочим прелестям неромантичного ухода за тяжелобольным, а когда пациентка смогла впервые самостоятельно глотнуть, — то и к кормлению. Она даже стала вскоре открывать глаза — но смотрели они пока тускло и бессмысленно, обращенные словно бы внутрь. Но он все равно упорно заглядывал в них и настойчиво звал: «Женя! Это я! Это я, твой Игнат!». Он уже почти понял, чего не хватает всему тому соблазнительному и правильному, что он сможет предложить ей, когда она выйдет отсюда, — и сам старался дотянуться до того, чего, он чувствовал, недостает, прежде всего, ему. Не в ней, оказывается, заключалась главная тайна — а в нем самом…

Раньше он всегда отключал телефон во время церковной службы — но теперь лишь убирал звонок, оставляя вибрацию, которую напряженно ловил. И вот настало такое воскресенье, когда как раз во время пения блаженств его карман зажужжал весенним шмелем, — да и стоял уж бледно-зеленый май, в очередной раз обнадеживая еще живущих. Игнат вылетел на паперть.

— Игнат Андреевич, Женя пришла в себя, — сдержанно-спокойно сообщил ему врач-полковник. — Она спросила у сестры: «Что со мной?».

Дома он тщательно подстриг кудлатую свою бороду, помыл голову, принял душ и надел ярко-синий свитер с белым рисунком, который Женя как-то раз на нем похвалила. Прежде, чем выйти, несколько минут разглядывал себя в зеркало. Сам он не видел никаких внешних перемен, кроме некоторой освеженности и полузабытой надежды в глазах. «Поймет ли она, что я теперь другой? Да и другой ли я на самом деле?» — вслух спросил Игнат давно знакомого, но с каждым годом все менее симпатичного двойника.

Александр Второй поторопился с освобождением крестьян из крепостной неволи, а масоны в лице Авраама Линкольна в то же самое время совсем некстати вызволили негров из рабства. Так считал любимый человек — а Женя удивлялась, что во второй своей жизни всем этим интересуется. «Что он Гекубе, что ему Гекуба?» — что ей тогда, до первой смерти (а теперь она была самым глубоким образом убеждена, что умерла тогда, в самый отвратительный день марта, умерла одна в своей, но чужой квартире, никому не нужная и самой себе противная), что был для нее Царь-Освободитель или вождь непонятной гражданской войны в Северо-Американских Штатах? А теперь, идя теплым дождливым днем по Фонтанке к Аничкову мосту, где предполагалось сесть на плоский речной трамвайчик, под руку с человеком, на пять лет моложе того, которого она знала и полюбила лет двадцать лет назад, Женя слушала его с неослабным вниманием, и было это, оказывается, важным не только в его научных изысканиях, но и в ее, Жениной, частной жизни.

— Представьте себе, что в клетке в зоопарке сидит опасный хищник — тигр, например, или медведь гризли. Жалко вам его? Ведь его заперли в отвратительной дыре самым жестоким и безобразным образом, лишив естественных прав на вольную жизнь в дикой природе. А если жалко — почему не отпираете клетку? Да потому что он вырвется на свободу и устроит кровавую баню прямо в зоопарке — перекалечит кучу народу и сожрет еще парочку детей. А негры, между прочим, в Америку не с неба упали — их привозили из Африки работорговцы. Этот бизнес начался в конце восемнадцатого века, а к середине девятнадцатого достиг полного расцвета. А что такое была Африка в девятнадцатом веке? Ее населяли разрозненные, вечно воевавшие друг с другом племена, где людоедство считалось делом достаточно обыкновенным, а кровавые жестокости казались вообще в порядке вещей. И вот те самые освобожденные черные рабы были, в лучшем случае, родными внуками тех людоедов, а в худшем — и сами в молодости отведали человечьего мяса — перед тем, как были так неудачно отловлены охотниками за рабами. Вы же читали «Унесенные ветром» — не верю, что есть хоть одна интеллигентная женщина, которая бы не читала. А я, хоть и мужчина, но тоже читал. И волосы у меня стояли дыбом. И поверьте, белые младенцы, вздетые на штыки северян, — это далеко не самое ужасное, из того, что их гражданская война принесла с собой. Новые свободные чернокожие граждане охотно кушали тех самых снятых со штыков грудничков. Но очень скоро эти черные мужчины получили равные гражданские права с белыми — мужчинами, я имею в виду, потому что поправка о женском равноправии в конституцию самой свободной страны мира… вы будете смеяться, но не внесена до сих пор. То есть, в то время белая женщина-христианка юридически имела меньше прав, чем черный вчерашний людоед. К чему все эти свободы привели Америку сегодня, мы с вами и обсуждать не будем, мы же культурные люди, имеющие глаза и уши.