Не считайте только, ради Бога, меня сторонником рабства или там какого-нибудь насилия. Как нормальный человек и христианин, я, естественно, против того, чтобы одна тварь, созданная по Образу и Подобию, продавала за деньги, как лошадь, другую, сотворенную точно так же. Но только черного раба следовало сначала… очеловечить, что ли… Ведь на самом деле хозяева не так уж и терзали своих невольников. Да, конечно, гоняли на хлопковые плантации — а что, их надо было в Палату Представителей сразу сажать? Зато всех поголовно крестили, способных обучали грамоте, ремеслам, потом многие откупались на волю. Белые выходцы из христианских стран, ставшие плантаторами, редко прямо уж голодом морили своих рабов — а как бы те иначе работать могли так производительно? А вот что заботились не только о телах, но и о душах, — это исторически доказанный факт. Еще лет сорок — и негры безболезненно влились бы в американскую христианскую культуру — и вся история Америки пошла бы по другому пути. Но там Гражданскую войну вдохновили масоны — им, понятно, мирно и гармонично развивающаяся христианская страна стала бы, как кость в горле. Поэтому, с умыслом включив механизм освобождения несвоевременно, они превратили Америку в агрессивного монстра… Но Александр-то Второй на самом деле желал своей стране счастья и процветания! И свободы для подданных. Взял и освободил крестьян — такой вот широкий жест. И тоже лет на сорок раньше, чем требовалось. В девятисотом это и так сделал бы гуманный Николай Второй. И царствовал бы всем на радость до глубокой старости, потому что никакая революция при этих обстоятельствах в России была бы невозможна. Темного, практически дремучего человека, в массе своей неграмотного, освобождать было категорически рано! Есть среди современных христиан, знаете ли, благостная сказка про идеального, христолюбивого русского мужика-хлебопашца, насмерть преданного своему Царю-батюшке, любовно возделывающего землю и строго соблюдающего посты. Дескать, на мужике как на фундаменте, Россия и стояла — а вот загнила проклятая интеллигенция, и все рухнуло, как старый дом. Ничего подобного — был бы у дома прочный фундамент — не рухнул бы. Интеллигенция, как рыбья голова, загнила, конечно, первая — но не стряслось бы никакой беды в России, если б мужик не пошел за очкастым совратителем. Хранитель христианства, последний его оплот, в то время, как высоколобые интеллигенты играли в теософию и развлекались мистицизмом… Как же! Где вы видели христианина, топчущего иконы, сверзающего с колокольни колокола и убивающего все живое вокруг в радиусе десяти километров от родной деревни? Так вот, не было бы ничего этого, если бы Александр Второй те же средства, что потребовались на исполнение его нелепого указа, бросил на создание государственной системы всеобщего среднего образования в своей стране. И мужик, принудительно, как раб, приведенный в среднюю школу, знал бы Евангелие не по косноязычному чтению в редко посещаемой им церкви, а прочел бы на церковнославянском — хорошо, пусть хоть на русском! — языке; выучил бы основы истории, культуры, получил бы представления об аналогичных процессах в других странах… И через пятьдесят лет никто и подумать бы не мог, чтобы его распропагандировать. Мужик — да и не мужик уже, а свободный, самостоятельно мыслящий крестьянин, — в лицо пейсатому пропагандисту расхохотался бы — да и коленом его под зад без всякой жестокости…
Игнат горячился, иногда останавливаясь и для пущей убедительности заходя вперед собеседницы и поворачиваясь к ней лицом, — а она думала не о любимой его истории, и уж, тем паче, не о темных русских крестьянах и кровожадных американских рабах… Она думала: «Как странно. Вот мужчина — явно влюбленный. Перед ним женщина — влюбленная не меньше. Он развивает перед ней сомнительную теорию, за которую прогрессивные историки в два счета изгнали бы его из своих просвещенных рядов. Но эта теория звучит, как самое изысканное признание в любви. И ей не нужно другого». Она пыталась припомнить свои разговоры на начальных стадиях убогих «романов» в той, минувшей двадцать лет назад жизни. О чем говорили с ней те мужчины, желая продемонстрировать все самое лучшее, что было у них? Один, поигрывая крутыми плечами, рассказывал о своей завидной службе в ВДВ и хвастал значком «90 прыжков с парашютом». Это впечатляло — она бы ни тогда, ни теперь, ни одного раза не прыгнула. Другой хвалился своим мальчишеским лидерством в драчливых дворовых компаниях и в подробностях расписывал жестокие уличные бои в крошечном приморском городке, из которых его «кодла» неизменно выходила победительницей. Третий — и последний, как оказалось, — молча чинил в ее квартире текущие краны, реанимировал обугленные штепсели, деловито приколачивал крючки и полочки — а потом залихватски глушил на кухне водку, мрачно гордясь тем, что не пьянеет. И виноватым во всем этом выходил Царь Александр Второй, вовремя не занявшийся образованием их предков, которых зато так неудачно освободил… Они демонстрировали потенциальной будущей своей постоянной самке, что она будет за ними, как за каменной стеной — то есть, они защитят ее и детенышей, и гнездо тоже будет крепким и надежным. Они инстинктивно чувствовали, что для подобной самки такие достоинства самые главные, — они их имели и уверенно предлагали. Не понимали, несчастные, что самка им досталась какая-то нетипичная, и сама не знает, чего хочет. Она тогда действительно не знала. Теперь ее тоже обхаживал самец — другой породы. Странной породы, которая не обещает своим самкам никакой гарантированной защиты от хищников, а лишь подает надежду, что их потомство будет обладать недюжинным интеллектом, — а, стало быть, может, выживет и само… «Боже мой, Боже мой! А я-то думала — там — как у них это происходит, если не в книгах, а на самом деле! Вот, оказывается, как! Надо же — Александр Второй — и негры! И все это обещает такую большую любовь…».
Но любовь не приходит по обещанию. Вернее, она умеет убедительно обещать, но редко исполняет даже самые страшные клятвы. На одной улыбке можно построить целое сияющее царство, которое при первой же грозе рассыплется в прах, — а можно годы идти к далекому свету, призывному и многообещающему, но придти в тупик мрака и боли. Но еще хуже видеть любимого человека каждый день, тепло разговаривать с ним и поверять тайные мысли, но не сметь даже прикоснуться к нему трепетным локтем.
«Я под обетом», — просто сказал ей однажды Игнат, как будто был уверен, что она поймет. И Женя понимала, потому что и об этом читала тоже; но разве это бывает — сейчас и всерьез? Это ведь звучало точно так же, как если бы мужчина двадцать первого века спокойно произнес: «Я вызову его на дуэль». С суеверным страхом она тогда подумала: «Может, я просто еще всего о них не знаю — а они тайно и теперь стреляются за честь и любовь?». Ведь в той жизни за нее и морду никто никому не набил — охота было свою подставлять…
Пока не выздоровеет Маша — не прикасаться к женщине. Как это связано между собой — ее выздоровление и их любовь? Машу она помнила смутно — нечто тонконогое, с нежным лицом и любящими глазами. Лежавшее где-то в больнице на заднем плане их темных отношений и отчаянно мешавшее своим присутствием в жизни Игната. Там Женя иногда думала со злобой, что вот умрет она, наконец, и тогда, выпив несколько лишних бутылок водки и прорыдавшись, Игнат окончательно перейдет в ее владение — а там привыкнет, и… все же знают, как это бывает… Часто только кажется, что люди друг другу не подходят. Но вышло, что в той жизни Женя умерла в одну ночь с Машей…
Когда она увидела девочку в следующий раз — уже здесь, той было только десять лет, и она едва оправилась от последней химиотерапии. Будь это кондовые отечественные препараты, ребенок мог не перенести столько «химий», но использовались продвинутые импортные, лучших производителей… Ее отцу это стоило практически всех отложенных от продажи родительской квартиры денег — невероятно, но та первая квартира, которую так тщетно искала Женя до своего переезда сюда, находилась чуть ли не рядом со старым ее домом на канале Грибоедова, во всяком случае, поликлинику они посещали одну и ту же… И напрасно моталась она по детским средним школам — преподавал он в вечерней для взрослых, чтобы иметь возможность лично контролировать лечебный процесс, — а вечером девочка все равно большую часть жизни находилась в больнице… Он перешел в дневную школу только потому, что Машу, обеспеченную стойкой ремиссией, из больницы теперь забрали, днем она училась с приходящими учителями, а вечером ей дома нужен был отец… Одним из приходящих учителей — русского и литературы, и стала теперь для нее милая Евгения Вадимовна, очень быстро превратившаяся в друга семьи «тетю Женю».
