— Игнат Андреевич, здравствуйте. Вот деньги, скорее отнесите их, куда нужно, — в ее руках белел почтовый конверт, очень толстый.

Он запутался в словах:

— Как это вы ухитрились… у него вырвать… вытянуть… Это же это… Вот это да…

Оля махнула рукой:

— Вырвешь, у него, как же. Это я свою «Приору» заложила с утра — она у меня новая совсем.

Протянутая было за конвертом рука Игната упала:

— Не могу. Не возьму. У вас будут крупные неприятности.

— Игнат Андреевич, — ее низкий женственный голос стал жестким, а глаза потемнели. — Если вы сейчас же не возьмете конверт, то я… Я у вас на глазах брошу все купюры в эту урну и… И подожгу ее… Мои неприятности — это мои проблемы… Не думаю, чтоб очень крупные. Ну! Берете или нет? — ее рука в перчатке, сжимающая конверт, недвусмысленно зависла над урной, а в другой невесть откуда возникла золоченая зажигалка.

— Беру, — ошеломленный таким напором, выдохнул Игнат.

Он подумал, что, принимая деньги, нужно отогнуть верх перчатки и поцеловать ей руку — да что там руку, по-хорошему, ей надо целовать ноги — или лучше — следы ее ног — или нет, оклад иконы с ее небесным ликом. Подумал — и не решился сделать ни того, ни другого, ни третьего. А четвертое, наверное, будут делать их далекие потомки…

За Ариадной беда тоже ходила по пятам — и вновь ожгла жгучим, как удар кнута, несчастьем. Ее личный мир, казавшийся незыблемым и безопасным, в котором она могла одновременно укрыться и уповать на спасение, после смерти племянницы стал крошиться подобно трухлявому бревну под тяжелой ногой. Возвращаясь поздно вечером — почти ночью — со срочной требы, о. Сергий не сбросил скорость до шестидесяти на мокрой трассе у белой таблички с названием захудалой деревни. Да и кто вообще эту скорость сбрасывает, кроме вчерашних учеников автошколы? Ведь сама машина всем железным нутром своим бунтует против такой тихоходности! Кроме того, проезжая той дорогой по два (а случалось, и по четыре) раза в сутки, никогда не видел он в этой деревне, выглядевшей давно покинутой, ни одного живого существа. Даже собака там по трассе ни разу не пробегала, и на нелепый знак водители вообще не реагировали, тем более что и расторопных гаишников в кустах там никто отродясь не видывал… Так и несся о. Сергий в своем джипе на ста тридцати, сросшись с ним в те минуты почти до полной кентавровости, — и удивиться не успел, когда прямо перед капотом в радостном свете фар возникло человеческое лицо. Мощный железный намордник почти не дал водителю ощутить удар — и сбитый человек безмолвно улетел в ночь… Им оказалась старушка девяноста четырех лет, прожившая в этой деревне всю жизнь и спать ложившаяся с закатом, но последнее время что-то вдруг сон потерявшая… Вместо этого она бесстрашно гуляла теперь зимой и летом вдоль трассы как минимум до полуночи. И вот догулялась до смерти — не виноват же в этом был, искренне считала Ариадна, ничего не подозревавший священник, которого, как пролившего человеческую кровь, немедленно запретили в служении и сняли с прихода…

— И хоть бы человек! Мужчина и отец! Так ведь нет — женщина! Полу покойница! Должны же делать в таких случаях какие-то различия! — на полном серьезе стонала она, ломая руки перед своим задумчивым братом.

Сразу после похорон дочери он плюнул на все условности и стал курить не то что в квартире, а прямо в комнатах, и делал это с мстительным удовольствием. Кому он мстит, Ариадна специально не задумывалась, считая, как само собой разумеется, что ей, — чтоб хуже сделать. Или чтобы выжить ее из квартиры и привести сюда «эту свою», когда она поправится. Младший брат (девочку в свое время действительно достали из материнской утробы на восемь минут раньше мальчика) — а никакого уважения…

Игнат смотрел на нее сквозь замысловатые крендельки дыма и отстраненно рассуждал про себя, действительно ли она так думает — в смысле, что жизнь почти столетней бабушки, пережившей четыре революции и две самых страшных войны, стоит дешевле жизни пропойцы-мужика из той же деревни, настругавшего троих человек детей, которым не хватает на сахар, потому что он пьет водку. Вот сбили бы такого — и это законно — священника за него наказать, а за бабку — подумаешь, она и сама бы через неделю загнулась… А что — вполне возможно, равнодушно рассуждал он. Ведь есть же у них в школе учительница французского, работающая на две с половиной ставки, плюс ведущая дополнительные занятия, а после всего этого бегающая по частным урокам, — и все для того, чтобы по-королевски содержать молодого здорового мужа, который не работает нигде и принципиально не хочет этого делать, зато иногда пишет стихи; жена считает, что он непризнанный гений, и она его недостойна. Ариадна из той же породы, но она убежденная девственница — и со слезами раскаивается на исповеди (а до нее — перед Игнатом, но без слез) в том, что в десятом классе, когда кто-то из одноклассниц нафарцевал в нагрузку к джинсам «Wrangler» еще и порножурнал, она тоже туда в туалете заглянула — всего лишь, чтобы убедиться в мерзости — но ведь все равно застрянет за это на мытарстве блуда! Зато она, ничуть не тяготясь совестью и не стесняясь брата, ищет по телефону второго лжесвидетеля (первым сразу же вызвалась лично), согласного подписаться в том, что своими глазами видел, как старушка сама бросилась под священников джип, — и, стало быть, он невинен так же, как и его хожалка. Она негодующе обличает Игната в том, что он очертя голову бросился помогать «своей блуднице» прямо в день смерти дочери, — потому что «дома никому на голову просто так на падают», — но непоколебимо убеждена, что старушки на капоты иерейских машин падают без всякого Божьего вмешательства — а из-за одних только дьявольских козней…

Петербургского прихода о. Сергий лишался при любом, даже самом благоприятном исходе, и светила ему тогда какая-нибудь полуразрушенная церковь на краю богатой, но очень уж обширной епархии. «В изгнание поеду за ним», — без колебаний решила Ариадна, и, услышав это, Игнат впервые за истекший месяц улыбнулся — до этого даже на Пасху не получилось. Раньше он глухо раздражался на узколобую ограниченность сестры, иногда вспыхивая, пытался обратить, — а теперь вдруг спокойно и ясно подумал: «Господи, просто у нее тоже есть своя сказка, чтобы выжить». Не выпало героической по сути Ариадне строгого жребия духовной дочери седого исповедника-старца, гонимого безбожной властью в беспросветные снега Заполярья или в жгучие голодные пески Средней Азии, где можно было бы бесстрашно и самоотверженно служить при нем тайной связной, развозящей по осиротевшим чадам пламенные призывы к стойкости в вере и пророчества о скором антихристе, — и, схваченной врагами, принять мученическую смерть за Христа, в последней молитве призывая, правда, не Его, а любимого «Батюшку»… Не дал Господь — не беда, она взяла и бесхитростно сочинила духоносного учителя-провидца, и развенчивать ее простодушную мечту о самой себе, как о верной и незаменимой его ученице, было бы бессмысленной и подлой жестокостью. Бог примет и эту ее, совсем никому на Земле не нужную жертву, потому что сердце Ариадны — именно из того материала, из которого куются непобедимые сердца подвижниц, угодных Ему несравненно больше, чем даже кроткие, которые всего лишь наследуют Землю. Ведь нищих духом ждет Царствие Небесное, и дорога в ссылку за неудачливым пророком, походя убившим маленького человека, — это тоже один из многочисленных путей туда…

Своя сказка для выживания была ведь теперь и у Игната, и называлась она «История болезни». Месяц назад в Военно-медицинской Академии Жене была сделана сложнейшая нейрохирургическая операция, продолжавшаяся девять с половиной часов. Череп собрали из нескольких зубчатых осколков, мозг очистили от свернувшихся черными слизняками сгустков крови, и вообще привели в более или менее жизнеспособное состояние, внутричерепное давление понемногу приходило в норму. Он поначалу видел ее только с порога палаты, в которую не пускали, потому что с самого начала Игнат опрометчиво брякнул, что он пациентке никакой не муж. Из-за бинтов и трубок он мог разглядеть только заострившееся, темно-желтое лицо и худые, как у мумии, руки, изуродованные сверху донизу фиолетовыми кровоподтеками — результатом постоянных внутривенных вливаний. Подумать только — месяц назад это была упитанная, толстобокая и короткошеяя женщина, уплетательница готовой пиццы и украинских борщей с салом… «Нужно будет дать ей читать другие книги. Она ведь просто не знает, что умные книги тоже могут быть интересными», — вдруг подумал он, стоя у приоткрытой двери в палату интенсивной терапии. Он так думал, но понимал, что этого недостаточно. Можно еще объяснить ей, что ярко краситься — попросту некрасиво, что покупать вещи на рынке нельзя, что нужно ходить в церковь, соблюдать посты, да и без них не трескать кастрюлями макароны по-флотски и сладкие булочки с кремом — и даже достичь того, что со временем она так и станет жить. И остаться для нее при всем этом лишь недоступным объектом обожания, которому она станет по ночам жертвенно отдаваться, как жрица Изиды сшедшему к ней звероглавому богу. И втайне все равно будет удивляться — зачем есть мясо с помощью вилки и ножа, когда гораздо удобнее просто обкусать крепкими зубами сочный бифштекс со всех сторон, и никогда не поймет, как можно подарить жене на день рождения строгий двухтомник Цветаевой-младшей, — ведь на те же деньги можно купить маленький флакон вполне приличных духов! Он знал, что связан теперь с Женей пожизненно, и не только потому, что после такой травмы полного здоровья и самостоятельности ей никогда не обрести. Следовательно, он навеки повесил себе на шею еще одну, новую обузу… А ведь мог бы удачно жениться на здравомыслящей женщине детородного возраста, и не горевать вечно на могиле ушедшей единственной дочери, а еще пару раз стать счастливым отцом и в старости, седым долгобородым сибаритом, благодушно греться у изразцового камина в благопристойной качалке, рассказывая многочисленным правнукам о своей достойной подражания молодости… Но Женя пришла в его жизнь в такой момент, когда не приходят случайные люди. Он понимал это отчетливо, но ключа к ней у него не было…