Мы увиделись вновь два года назад — как это принято говорить, случайно. Оказалось, что одна из многочисленных знакомых Даши-художницы была замужем именно за ним, в перестройку переметнувшимся из инженеров-конструкторов во владельцы сети мелких магазинчиков. Она побыла немножко его женой, приохотив мужа к посещению Дашиной мастерской — и развелась, раздружившись заодно и с Дашей. А Паша остался в редких, но постоянных приятелях, особенно ценимый и приглашаемый за то, что не раз и не два покупал у нее акварели, не зная, с каким подарком идти в гости к другим людям… Я появилась в мастерской, когда Паша был уже прочно разведен, замотан бизнесом и подсажен на алименты. Мне он каждый раз радовался, как ребенок, непринужденно болтал со мной на все темы, не касаясь лишь прошлого — считая его то ли не заслуживающим внимания, то ли, наоборот, чересчур болезненным для лишних прикосновений. Несколько раз он даже звонил мне, и разговоры всегда сводились к тому, что на днях нужно обязательно где-то встретиться и «посидеть», но в следующий раз мы опять «сидели» на очередном празднике у Даши… Внешне Паша заматерел, еще более порусел, возможно, благодаря объявившейся красивой густой бородке, внутренне обогатился и расцвел, похоронив маму и приняв Православие, чем несказанно порадовал бы бабу Таню, доживи она до этого известия…

И вот, примерно раз в месяц собираясь на настоящее или придуманное торжество к Даше, я всегда втайне надеялась, что именно этот день и станет поворотным, и мы, наконец, договоримся о конкретной дате «посидения», а потом жизнь моя, сделав аккуратный круг, замкнется на самом начале, доказав правильность избранного пути. Чтобы окружающим уж слишком не бросалось в глаза, что я «высиживаю» Пашу, я всякий раз старалась прихватить с собой еще кого-то — для того и требовалась мне теперь Агата.

На беду ли, на радость пришла в мою взбалмошную голову эта идея, знать мне было тогда не дано. Но в одном я не ошиблась: Паша Волынский и на этот раз не изменил своему правилу приходить в Даше на любое подобие праздника, вновь не преподнеся даже маломальского сюрприза, потому что название ее духов благоразумно заучил еще в самом начале знакомства, и, как обычно, имел в кармане известную сумму, чтобы купить у Даши оригинальный подарок третьему лицу.

Агата пришла со мной в длинном черном платье, порадовав, верно, маму проявлением хорошего вкуса, но забыв сообщить ей, что намеревается потом набросить поверх него васильково-голубую тунику и надеть свое единственное уцелевшее, но впечатляющее колье; ее волосы, разбросанные по плечам, отливали старым золотом — словом, было на что посмотреть, богема оценила.

Перецеловавшись, как это у них принято, со всеми, я оглянулась на Пашу, ожидая увидеть его обычный виновато-радостный взгляд, обещающий, что уж на этот-то раз… Паша не смотрел на меня вовсе, а почти что неприлично не спускал глаз с Агаты и даже не посчитал нужным — или попросту не мог — скрыть свой восторг, восхищение, преклонение перед этим внезапно явившимся божеством. И Агата, раз глянув в его сторону, уж больше не отвела взгляд, который сразу смягчился и просиял не характерной для нее доверчивостью. «Не знакомы ли они, часом?» — мелькнула у меня мысль — до того сердечно, по-родственному сразу заговорили эти двое… Нет, они никогда раньше не видели друг друга — просто, наверное, именно вот так выглядит любовь с первого взгляда, когда кому-то доводится наблюдать процесс со стороны…

У меня вдруг тупо заболела голова: ничего удивительного, когда мало спишь, много думаешь и нерегулярно питаешься. И мне как-то враз неинтересна стала Даша с ее посредственными картинами и аляповатыми поделками, вся эта нудная, в общем, толпа гостей — людей из абсолютно чуждого мне растрепанного мира — захотелось пойти домой, налить себе чаю из трав, посадить на колени дымчатого кота Масона (названного так одним из моих бывших мужчин за неистребимую склонность к тайным подлым деяниям), тоскливо поиграть пультом телевизора… Я забилась в угол дивана со стаканом чего-то невкусного в руках — и боль тяжело перекатывалась в затылке, как ленивые бильярдные шары, гоняемые рассеянным кием…

А та пара видела только друг друга но, как будто поддерживая неважный общий разговор, мужчина и женщина говорили один в другого, впитывая кожей и мгновенно забывая все слова. Этот разговор был из тех, которые потом совершенно невозможно вспомнить, потому что он ведется вовсе не ради обмена информацией и, если бы вообще его можно было перевести с сокровенного на русский, он звучал бы примерно так:

— Знаешь, я, кажется, могу тебя полюбить и уже понемножку начинаю это делать.

— И я тоже. Интересно, у нас действительно получится что-то путное, или опять выйдет обман и самообман?

— Очень хочется верить, что путное, потому что мне пришлось пережить столько разочарований, что больше я, наверное, не выдержу.

— И я. Я тоже стою у самого края, и — видишь — изо всех сил пытаюсь схватиться за тебя.

— А я — за тебя. И за надежду, что у нас с тобой выйдет, не как с другими.

— А вдруг не получится? Ведь однажды такого можно и не пережить.

— Не в этот раз. Посмотри мне в глаза — видишь ты в них свой близкий конец?

— Нет, я вижу свое близкое счастье. А ты — ты дотронься до моей руки — и сразу поймешь, что она создана для твоей.

— Мне страшно.

— А мне, думаешь, нет? Вдруг опять…

— Нет, нет, даже не начинай думать так: на этот раз все сложится.

— Конечно. Конечно. В любом случае, от такого не отказываются. Давай попробуем?

— С радостью. Давай.

При этом разговор может идти и о войне африканских племен, и о вчера дочитанной книге, и о скачке цен на нефть. Слышала я такие разговоры. Видела их и сама вела — каждый раз одинаковые. А потом — пробовала. И ничего у меня не получалось, оттого я и сидела в уголке с головной болью и стаканом, подслушивая и подглядывая чужой сговор, который ничем не перебьешь.

Они ушли раньше меня — очень прилично: «Ой, я совсем забыла, что мне завтра рано вставать на собеседование… Ничего-ничего, не беспокойтесь, дойду… Вот Павел любезно согласился меня проводить, чтоб я не заблудилась в ночи, ха-ха… Так приятно было познакомиться, такой милый дом, такие прелестные картины…». («Да скорей бы уж убраться из этого гадюшника и по-настоящему поговорить с тобой наедине! Надо же, какой прилипчивый здесь народ!». «Ладно, не обижай их, они хорошие, если б не они — мы б не встретились… Так, спокойно, уходим, не гляди по сторонам, а только на меня…».)

Я подсела к столу и стала выпивать и закусывать.

Весь следующий месяц работа моя, все чаще прерываемая нетерпеливыми звонками Олега, состояла в том, чтобы доказать ему и себе, что преступника найти невозможно. Из сотрудников твердого алиби не имели только Жанна и Агата. Но заподозрить Жанну в постановке хитроумного спектакля мог только параноик. Потому что самостоятельно она могла бы изобрести только бумажный самолетик. Теоретически мог существовать сговор имевших алиби сотрудников с кем-либо со стороны, но чтобы установить это, нужно было иметь хотя бы намек на то, в какую именно сторону смотреть. Я проверила героев наиболее острых, по мнению Олега, публикаций за последние три месяца — и лишь напрасно стоптала крепкую пару сапог: если концы где и болтались — то под черной водой. Гибель Лили при любых обстоятельствах, получалась случайной, потому что еще за пять минут до того, как она осталась ночевать в редакции, об этом точно не знала даже она сама. Предположить, что убийца, поджидавший удобного момента, день и ночь караулил у дома и, увидев, что девушка не уехала со своим любовником, дал ей время заснуть покрепче и воспользовался счастливым случаем? Можно, конечно, и не такое придумать, но уж очень это будет смахивать на трагедию Шекспира — или на современный бульварный детектив. В конце ноября у нас с Олегом состоялся тяжелый разговор. Выходя из себя, он требовал преступника для немедленной расправы «в течение трех дней и ни минутой позже». Мне тоже надоело строить из себя послушную исполнительницу барской воли потому только, что весь месяц он меня исправно подкармливал.