Конечно же, мы клялись друг другу в вечной любви и имели твердое намерение пожениться через три года — то есть, когда мне стукнет восемнадцать… Ага, размечтались, как же!
Как раз тогда, в начале восьмидесятых, почти одновременно на советские экраны самым невероятным образом попали два фильма, совместными усилиями махом разложившие целое поколение молодежи. Теперь, будучи взрослой, я твердо убеждена, что это было по недосмотру пропущенное вражеское вредительство, — а тогда выход двух таких фильмов показался нам двумя большими глотками свободы.
Один был о любви отечественных старшеклассников, которых препоны, воздвигнутые злобными родителями мальчика, довели до трагедии. Подразумевалась (с некоторой долей сомнения) полная невинность отношений тех школьников — показано было лишь одно подобие мимолетного поцелуя с расстояния около двухсот метров. Зато во втором фильме, невесть какой сволочью закупленном в одной из соцстран, и вызывавшем уже полнокровный шок, старшеклассница делала криминальный аборт, показанный чуть ли не в подробностях… В обоих фильмах злосчастные влюбленные оказывались невинными жертвами зверей и тиранов родителей, никак не желавших взять в толк, что их детей в шестнадцать лет посетило вечное чувство, и не торопившихся со слезами умиления приглашать в дом малолетнюю невестку или зятя, не отрастившего усов…
Оба фильма мы честно просмотрели, взявшись за руки в последнем ряду, — над первым поплакали, после второго глаз друг на друга поднять не смели, недобитой душой почуяв мерзость. Тем не менее, это не помешало нам и тысячам нам подобным по всей стране почувствовать себя возвышенными героями (вспомним — нельзя иначе! — Ромео и Джульетту), терпящими гонения и притеснения — ибо последние не замедлили явиться.
Учителя (как известно, в подавляющем большинстве — забитые тяжелой жизнью и неудачами на личном фронте женщины) давно уже преследовали нас змеиными взглядами, а когда добрые люди раскрыли глаза на правду моей бабе Тане и родителям Паши… Баба Таня махнула рукой — дело, мол, молодое — зато мать моего Ромео, огромная женщина весом не менее полутора центнеров, сразу превратилась в кандидатку в сумасшедший дом. Сама она принадлежала, как считалось, к «правящему классу», но изо всех сил старалась выглядеть «дамой», что, по ее простым представлениям, прежде всего, обуславливалось наличием ворсистой бордовой шляпы. Кстати сказать, моя прабабушка, в свои семьдесят пять лет выглядевшая едва вышедшей на пенсию, партийных шляп никогда не носила, как и простонародных платков, обходясь пригодным на все случаи жизни демократичным беретом.
Пашина мать, лицом в тон своему головному убору, одним трагическим утром явилась в школу, церемониальным маршем проследовала в кабинет директора, куда сразу же нырнули вслед за ней две наших классных, а спустя десять минут меня вызвали с урока ненавистной биологии — из двух преступников меня одну. От неминучей двойки я в тот день была избавлена, но, пожалуй, вместо того, что получила взамен, предпочла бы единицу. В четверти. Нет, в году. Потому что настоящая школа жизни началась для меня именно в тот гнусный час, когда мне преподнесли сразу несколько суровых уроков, не раз потом в жизни пригодившихся.
Но главным был тот, что за содеянное вдвоем с мужчиной расплачивается женщина — и только она. Мужчина «по умолчанию» всегда сторона едва ли не пострадавшая — и первый пример показал нам славный Адам: «Жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел»…
Пашу вообще не тронули; ему не сделали ни одного замечания и не задали ни одного вопроса. Это я была.
— Малолетняя проститутка! Я не понимаю, куда вы, педагоги, смотрите! Почему она до сих пор не на учете в милиции — за то, что пристает к юношам с развратными целями! Прохода моему сыну не дает! Вообще стыда нет! Бедный мальчик не знает, куда деваться!
— Но… Я не пристаю… У нас взаимное чувство… Чистое… Мы, честное слово… — имела глупость пропищать я.
— Чо? — даже удивленно повернула на меня крокодилий глаз предполагаемая свекровь. — Ты чо там вякаешь, кривоструйка? Ты чо, этой, как ее… Джульеттой себя воображаешь, что ли? Я тебе щас такую Джульетту покажу — вовек у меня не забудешь… Где ее родители вообще, почему я их не вижу? Как это — одна прабабушка? Вы что, с ума тут все посходили? Куда РОНО глядит? Это ведь значит, что ей вообще никто не интересуется! Она же просто по улицам шляется! Да ее и в столовую нельзя пускать, где дети едят, чтоб не заразила… А она… Моего сына! Гонореей… Сифилисом… — (Хорошо, хоть СПИДа тогда не знали). — Все будущее ему… Да вы что тут… Из школы публичный дом устроили… Я писать буду… Я пойду… Ее же надо в спецдетдом… Господи, да за какие ж грехи… сына… И это в советской школе!
— В общем, так, — сочла своевременным подвести итоги директриса и обратилась ко мне: — Если еще раз — где-нибудь — когда-нибудь — тебя увидят ближе, чем на пять — нет, десять — метров к Паше Волынскому — то в тот же день — слышишь, в тот же день! — ты будешь стоять на учете в детской комнате милиции. А на следующий — РОНО подаст в суд на лишение твоей прабабки опекунства. И поедешь ты как миленькая на оставшиеся три года в детский дом. Поняла? Поняла, спрашиваю?!
Меня брали на понт. Лишить опекунства старого заслуженного большевика бабу Таню было практически невозможно. Во всяком случае, на это потребовались бы минимум те три года, что оставались до моего совершеннолетия, потому что бабушка билась бы за меня, как за Родину. Это я теперь понимаю, а тогда оледенела — нет, ополоумела от страха. Призрак детского дома преследовал меня днем и ночью еще несколько месяцев, стоял в гадких учительских взглядах, нависал над каждой прогулкой, над каждым украденным телефонным разговором.
Добавилось еще и другое мучение. О разборке в кабинете директора, конечно, на школьной линейке не объявляли, но все равно неведомыми путями о ней стало известно кругом, и это послужило словно неслышной командой: «Ату ее!». Первый звоночек прозвенел в девичьей физкультурной раздевалке, когда я, подвинув на скамейке чужую сумку, чтобы получить себе место, вдруг услышала от Ани Морозовой, первой в классе оторвы: «Не смей трогать мои вещи своими б….скими руками!». С этого момента, если я вдруг касалась чьей-то собственности или даже просто чужой парты, девчонки начинали сразу изо всех сил тереть это место платком или демонстративно мчались мыть руки с мылом. Они, конечно, не боялись никакой заразы — просто ни у кого из них еще не было «своего» парня, и они поголовно смертельно завидовали мне, первопроходцу на тернистом женском пути. Когда я входила в помещение, ученицы замолкали на полуслове, и даже моя лучшая подруга Юля, повинуясь жестокому нажиму большинства, в случае неповиновения грозившего обструкцией и ей, пересела от меня за парту к одинокой тихоне, которую мы вместе, бывало, высмеивали… Когда однажды староста «забыла» включить меня в список на посещение Золотой кладовой, я пожаловалась классной — и что же услышала в ответ? «А что ты хочешь? Наши девочки — все сознательные комсомолки. Они возмущены твоим поведением и не хотят иметь с тобой ничего общего».
«Обструкция» длилась с апреля, когда открылся мой подлинный аморальный облик, по конец экзаменов, а в сентябре все сделали вид, что ничего такого не происходило, потому что сами за лето повлюблялись — пришла пора. У них пришла, а у меня — закончилась.
Двое взрослых людей, оказавшись со своей «неудобной» для других любовью во враждебном окружении, еще могут как-то бороться с обстоятельствами и людьми, но редко побеждают: чаще всего, пройдя через трагедию, расстаются. Только единицы ухитряются выстоять в неравной борьбе, но и их победа имеет отчетливый горький привкус… О подростках, находящихся в зависимости от родителей и педагогов, нечего и говорить: они обречены. Редкие случаи счастливых «школьных» браков возможны только с чьего-либо благосклонного и, в общем, мудрого разрешения…
Конечно, мы с Пашей не подчинились после первых окриков, конечно, продолжали свои конспиративные встречи у третьего помойного бака второй подворотни налево, но грянули экзамены — мои, его, потом опять его… Встречаться стало все труднее и труднее, и, как водится, мужчина устал первым, а мне пришлось смиряться. Смиряться и плакать, как это делали все от века женщины, хоть раз любившие…
