— Точно. Можете быть спокойны. Это все пока, я вам позвоню по ходу дела. Спасибо.

— Да не за что… Буду ждать, Марина! Вам спасибо, что хлопочете, не отказались… Найдите его, Марина! Найдите его, пожалуйста! Не ради денег… А для души моей… Для вечного покоя моего найдите…

— Я постараюсь, не волнуйтесь… До свидания, Олег.

— До свидания, Марина…

Не дав себе опомниться, я набрала другой номер, с бумажки. И уже через полчаса она вбежала в кафе — в том же коричневом пальто и ярком шарфе, но подкрашенная явно в большей спешке, чем вчера. Подлетела и безмолвно опустилась напротив, тревожно прощупывая мое намеренно непроницаемое лицо своими вновь показавшимися большими и живыми глазами. Я молча достала из сумки и через стол пододвинула Агате мятый и рваный розовый конверт — она вспыхнула. Даже на взгляд было заметно, что сердце у нее подскочило. Резко сложила письмо пополам и, на миг задержав в руке, затолкала в сумку. Я намеренно молчала, вынуждая ее самой начать разговор — если вообще тут было о чем разговаривать: на ее сокровенное я права не имела. Агата опустила глаза:

— Не смотрите так. Ну, да, да, было — что в этом такого! Четыре с чем-то месяца длилось — обычный срок мужского увлечения, — она коротко и горько хохотнула. — Потом у него прошло, а я… А у меня осталось. Потому что решила сдуру, что все по-серьезному. Он на эту… Лилю… перекинулся, а я как ополоумела… Такого со мной никогда не было. Поверите ли — даже к экстрасенсу ходила — вернуть надеялась, совсем крыша поехала… Меня кругом уговаривают: опомнись, дело-то обычное! А я ходила, будто у меня умер кто-то. Ходила и сама себе удивлялась. Письма ему писала — штук сорок, наверное! Это, розовое, — последнее… Конверт смешной попался…

— Последнее — значит, отпустило? — искренне сочувствуя, спросила я.

— Нет, надежда умерла, — на мгновенье зажмурилась Агата. — До того казалось, что вот одумается, вернется… Мужик-то неглупый… А потом перегорело. Знаете, я теперь даже и не хотела б, чтобы вернулся. Вроде, и любовь не ушла, а возврата уже не нужно. И сказать ему нечего… Странно, правда? У вас такое бывало?

— Нет. У меня вообще не так все бывало, — честно созналась я, немного даже завидуя ее беде: мои-то страстишки, как сухая кора, всегда сгорали, оставляя классическое пепелище, а вот так пострадать — красиво и всласть — не пришлось, хотя, может, была бы я и не против…

— А знаете… Знаешь… Можно на «ты», ведь мы же в одном весе? — нерадостно улыбнулась она. — Самое тяжелое мне пришлось испытать — дома… Чтоб Элечка и мама, не дай Бог, на заметили… Мама и так стала спрашивать, не заболела ли я. И вот, я до сих пор, как Русалочка у Андерсена, которая по ножам ходила, помнишь? Я даже повыть в подушку не могу — ведь в одной комнате с дочерью живем!

— А почему у вас имена такие — Агата, Эльвира? — чтобы отвлечь ее от тяжких дум, спросила я. — У вас какие-нибудь корни иностранные примешаны, что ли?

Она покачала головой:

— Просто маме так захотелось. Она ведь утонченная такая, вы же видели… Русские имена ей кажутся слишком… простецкими, что ли… Да мое-то имя мне нравится, а Элечка… Господи, да лишь бы здорова была!

Мне очень захотелось чем-нибудь ее утешить, ободрить — взыграла все-таки женская солидарность — да и просто симпатичней с каждой минутой становилась мне эта крупная невеселая женщина, так беспомощно обмякшая напротив на неудобном стуле.

И вдруг мне пришла в голову благая идея:

— Агата! — неожиданно выпалила я. — А пошли со мной завтра в гости, на день рождения!

Она вытаращила глаза:

— В какие гости? К кому?

Я начала соблазнять ее, как маньяк ребенка — конфетой:

— В отличное место, к моей знакомой художнице. Она в мастерской всегда все справляет, я бываю иногда, там открытый дом, очень забавно, ты развеешься! Пора встряхнуться, Агата! Ну, подумаешь, несчастная любовь — тебе что, шестнадцать лет, что ли?

— Но это же твои друзья, я их никого не знаю, это неудобно! — отбивалась она.

— Очень удобно, у них полгорода друзья, они всем рады, никаких проблем! — с удивительной горячностью уговаривала я.

— А что… Может, действительно… Развеяться… — заколебалась Агата. — А то ведь так и до Кащенко недалеко…

При слове «Кащенко» я невольно вздрогнула…

Даша-художница прилепилась ко мне — или я к ней — несколько лет назад, проходя свидетелем по заурядному взлому. Она так и не стала близкой подругой, но в ее добром и бесшабашном доме я любила иногда отдыхать душой. Кроме того, имелась у меня и своя, особая, глубоко запрятанная причина появляться там на все праздники…

…Он учился в десятом классе, а я считалась «малявкой» в моем восьмом. Внешностью Паша Волынский никоим образом не выделялся, являя собой самый распространенный тип здорового русака. И вот поди ж ты — не смазливый брюнет Лёня из его класса, не смуглый с сентября по ноябрь ярко золотистый Витя из девятого зацепил мое метущееся девичье сердце. И Паша обратил внимание не на одну из расцветающих недолговечной красой одноклассниц, а на меня, едва-едва (правда, первой в своем классе) расставшуюся с девичьей косой. Поначалу мы робко переглядывались в коридоре на переменах, где подойти и заговорить было невозможно, согласно неписаному правилу: старшие, да еще выпускники, не мараются общением с маленькими, а, напротив, подчеркнуто не считают их за людей. Лишь несколько раз в год, на школьных вечерах с танцами, все старшеклассники уравнивались в правах, и допускались «межклассовые» смехохушки. Вполне приемлемо было и «хохмы ради» пригласить на медленный танец младшую девочку — и этим правом Паша воспользовался на Новый год. Мы потоптались в полутьме единственный медленный танец — причем, я потеряла дар речи от восторга и гордости перед своими. Но Паша, мозговитый и языкатый парень, уже знакомый с бритвой, сумел ненавязчиво раскрепостить меня, пустив в ход беспроигрышный способ — а именно, метко и язвительно раскритиковав наряды и прически моих подруг. В результате, со школьного вечера мы сбежали вдвоем, а на улице вдруг хором почувствовали зверский голод и жажду.

В ту пору встретить в восемь часов вечера открытый продуктовый магазин, да такой, чтоб там еще и оказались продукты, равнялось встрече с живым Дедом Морозом. Тем не менее, один мы все-таки отыскали и купили там — нет, не бутылку и закуску, а два треугольных пакета молока (были тогда такие — белые, с сине-красным геометрическим рисунком) и буханку круглого черного хлеба (такого тоже уже лет пятнадцать не пекут). С того именно вечера я никогда не ем черный хлеб за столом, потому что он всегда нарезан аккуратными тонкими ломтиками, а это и не хлеб вовсе, как я выяснила двадцать с лишним лет назад. Хлеб — это отломанный от краюхи здоровенный кусок с хрустящей корочкой, еще не нюхавшей полиэтилена, и с кисловатым генетически родным запахом — ржаного поля в полдень, макушки ребенка, солнцем залитой комнаты с распахнутым в сад окном…

С тех пор мы стали, как тогда называлось, «ходить вместе». Что это значило? Да ничего особенного. После занятий Паша поджидал меня в условленном месте, и мы шли болтаться по городу, искренне не думая об экзаменах: он — о выпускных, я — о переводных, едва ли не более важных. Именно в те годы перевод в девятый класс считался уделом если не избранников фортуны, то, по крайней мере, людей не последних: остальные, в массе своей, «гремели в ПТУ» и разные рабочие училища вроде текстильных. Чтобы поступить в элементарное пед— или медучилище, требовалось уже держать непростые экзамены. Ну, а у Паши задача была еще прозаичней: получить мало-мальски приличный аттестат, чтобы, опять же, не «загреметь» в армию. Так вот, все это мы находили гораздо менее привлекательным, чем целоваться в подъездах у тогда еще исправно работавших батарей и пить молочный коктейль за одиннадцать копеек в любимом «подвальчике», где какой-то умелец, наверняка, со специальным образованием, изобразил на белой кафельной стенке большую румяную девочку со светлой челкой, васильковыми глазами и пенящимся стаканом коктейля в руке; как-то подвальчик закрыли на ремонт и, когда спустя месяц, мы обнаружили его снова открытым, девочка исчезла: весь кафель заменили на безлико-бежевый, а на месте чудного, веселого ребенка красовался издевательский плакат: «Хлеба к обеду в меру бери: хлеб — драгоценность, его береги!». Было до слез жалко девочку — ее ведь, наверное, попросту сбили со стенки долотом! — и обидно за себя. Коктейль после этого мы как-то разлюбили…