Их шесть, наших карточек. На одной из них мы празднуем в редакции день рождения Тамары, и кто-то удачно заснял нас в тот момент, когда мы интимно наклонились друг к другу, что-то обсуждая. Это было в самом начале нашей любви, когда мне еще казалось, что она — навсегда. Две других сделаны в Александрийском театре во время кого-то газетного форума: в зале (мы одновременно повернули головы на чей-то оклик) и в фойе во время фуршета. Ты — в смокинге, я — в вечернем платье и с жемчугом на шее, мы пьем шампанское, и ты так задорно смотришь на меня поверх бокала… Остальные три сделаны весной на конференции в Анапе — во дворце, на набережной у моря, под дурацкой пальмой — и везде, кроме нас, на снимках присутствует кто-то еще… И все. Больше у меня ничего нет, понимаешь? У меня шесть цветных глянцевых бумажек — вместо рассветов и закатов, стихов и свечей, губ, заснувших в поцелуе, ресниц, дрожащих под солнечным зайчиком, любого милого спора, где побеждают оба, потому что любят…
Нет, я вру, конечно, у меня есть, кроме фотографий, еще целая куча самых необходимых вещей: остывшая гречка за завтраком, к которой я так и не притронулась, потому что с ночи еще не смогла проглотить комок затвердевших слез; огрызок карандаша с отпечатками твоих зубов, преступно украденный мною из твоего кабинета; фарфоровый единорог, купленный мною в твоем уже безразличном присутствии и не принятый тобой в подарок; туфля со сломанным каблуком — сломанным на твоей лестнице, когда я, ослепнув от слез, летела вниз, мечтая упасть и разбиться…
Да я богачка, скажешь ты! У многих и того нет — а только горький прах воспоминаний. А у меня еще есть почти ежедневная пытка видеть тебя с другой — и с какой другой! Мне оскорбительно даже подумать, что ты — ты! — мог променять меня — меня! — на ходячее пустое место, о котором нельзя сказать ни плохого, ни хорошего… Ты, с твоим масштабом, размахом, глобальностью — и поговорка про седину, бороду, беса и ребро…
Ты мечтал бы, наверное, чтобы я ушла совсем, забылась и растворилась, но — Боже мой! — мне некуда идти! Вся жизнь моя была путем к тебе, и я дошла до своего родного места, а путь от тебя — противоестественен, гибелен, невозможен! Я ведь ничего уже не прошу, ни о чем не мечтаю. Это раньше я накопила целый короб мечт и вынимала под настроение по одной… Вот мы вдвоем, взявшись за руки, бежим по золотой воде… Вот бредем меж махровых сосен по скользкому хвойному ковру… Вот… Да какая теперь разница — мне уже хватает того, что ты где-то есть, что-то делаешь каждую минуту моего безотрадного бытия… Разреши мне — хотя бы в память того, что было, иногда в этих письмах раскрывать тебе мое сердце, потому что иначе оно разорвется и убьет меня. Я не против, но ведь есть еще долг перед близкими — спасибо ему. Разреши мне просто быть.
Я едва перевела дух, руки мои явственно дрожали. Попади это письмо не ко мне в руки, а к следователю — и Агата мгновенно оказалась бы тем «самым подозрительным из всех подозреваемых» и, допускаю, достаточно скоро подписала бы не только поджог, но и умышленное убийство. А там иди, доказывай на суде незаконные методы воздействия! Ай, да Жанна! Ко мне пошла, не в милицию! Впрочем, дура денег надеялась вытянуть, хоть на шампанское, да и Олег строго велел всему коллективу звонить именно мне, если кто что вспомнит… Идиот. Надо же было самому рассказать подозреваемым, что их прорабатывает частный детектив. Хотя, какой я частный детектив, к едрене фене! А Олег, похоже, никого из своих не подозревает, наивно полагая себя тем суком, на котором все сидели, или колодцем, откуда черпали воду: кто, мол, срубит или плюнет? Вчера еще, прочитав это письмо, я сказала бы: Агата. У нее был мотив, а это серьезно. Поджог — месть бросившему любовнику и заодно — сожжение мостов: сама ведь призналась в письме, что уйти никак не может… А смерть Лили… Если копнуть поглубже, может и докопались бы, что Агата как-то узнала, что Лиля там спит — и пошла ва-банк. Удачно пошла: любовнику спалила целый капитал, а соперницу физически уничтожила. Теперь можно его пожалеть, посочувствовать — он на груди у нее поплачет-поплачет и, благодарный, вернется… А что, вполне реальный исход дела! Сейчас подключить своих ребят, нажать как следует на Агату… — и можно забирать свой первый нехилый гонорар…
Так бы я и сделала, будь я хоть чуть-чуть посчастливей, чтоб ее не понять, или она немного поудачливей, чтоб я могла ей позавидовать… Пачкаясь в кофейной гуще, я мусолила губами край давно пустой чашки и в четвертый раз перечитывала письмо… Женщина, пишущая о солнечных зайчиках и единорогах, о ресницах и пальмах, умеющая назвать воду — золотой и заснуть в поцелуе… Эта женщина, которая почти в сорок лет красится в подъезде, чтобы не расстроить больную маму, — хладнокровно сожгла живьем девушку всего лет на пять старше собственной дочери? Ну, девушка, может, и случайно подвернулась, — а целый этаж дома Агата спалила-таки? Дичь. Хотя Гитлер был вегетарианцем, а один изверг, вполне трезво зарезавший родную мать и сестру с малолетней племянницей, — когда мы уводили его, серьезно горевал о незавидной участи своих золотых рыбок… Но Агата? И при этом еще сама показала мне крючок и замочную скважину? Надеялась, что ничего не докажу? Но ведь до того со спокойным цинизмом продемонстрировала знание того, как получают чистосердечные признания! Ну, не выстраивается у меня такая головоломка, потому что слишком в ней все сложно, а решение-то простое и, вместе с тем, нерешаемое: не понравилась кому-то газета в целом или статья в частности… У Агаты был роман с Олегом — и что? За это ей сто пятую навесить? Я успокоилась и достала телефон:
— Олег, мне нужно задать вам сугубо личный вопрос.
— Пожалуйста, Марина, я в вашем распоряжении.
— В каких отношениях вы были с Агатой Нащокиной?
— Судя по вопросу, вы уже и так знаете.
— В общих чертах, а от вас хочу узнать подробности.
— Но вы же не думаете, что это она…
— Не думаю. Это не она. Потому вас и спрашиваю, чтобы заняться другими.
— Понимаю… Хорошо… У меня были с ней отношения, только… Боюсь, что как женщина вы меня не поймете.
— Мне и незачем понимать вас как женщине. Мне важно понять вас как детективу.
— Ладно, попробую… Вообще-то, я не придерживаюсь принципа «на работе — ни-ни», потому что положение у меня… особое… и в случае осложнений я всегда могу… могу…
— …уволить. Это понятно. А если она пикнет что-то у конкурентов, то вам же реклама. Продолжайте.
— И хороню, что вы так непредвзято относитесь… Но Агата — не тот случай. Во-первых, она была реально ценным работником, да и дурой ее не назовешь. Думал — так, проветрюсь, да и чувства к ней испытывал дружеские… Хотя вообще она не в моем вкусе, да и возраст… Ну, в общем, длилось несколько месяцев, без особых восторгов, а потом я мягко дал почувствовать, что хватит. Думал, она поймет, не юная ведь… Не поняла. Пришлось допустить несколько… Скажем так, резкостей. Но без хамства. Хамить женщине, с которой спал, — дело последнее. А на нее не действует — как заклинило! Лицом чернеет, глаза вечно мокрые, словно похоронила кого… И письма мне шлет, одно за другим — вы бы только почитали! Собрать их в подшивку — и готовая история болезни. Я такого не ожидал, честно скажу — иначе ни за что бы не ввязался. Тем более, Лилю встретил… И полюбил… А тут эта… Хотел уж увольнять ее, да жалко: работала гениально. Письма читателей эти, да психолог, которого она придумала, — все это было гвоздем газеты — Тамарка так, на подхвате, одна бы не вытянула… Пока решал, как поступить, Агата, вроде бы, успокоилась… Месяц уже писем не было, да и сама гораздо лучше выглядит, со мной нормально разговаривает. Может, замену мне нашла, не знаю — спрашивать-то, сами понимаете, неудобно… Вот, собственно, и все…
— А письма ее где, у вас?
— Ни в коем случае. Зачем мне такая мина? Если кто найдет — это ж засада. Я все уничтожил.
— Как именно уничтожили? Сожгли?
— Какие — сжег, какие — порвал и выкинул. А… А вы точно уверены, что это не Агата?
