Ее кисти намертво схватились между собой, губы на секунду сжались в ниточку, и она выдала:

— А если он вовсе не входил?

— Куда? — не поняла я.

— В редакцию…

Я начала раздражаться:

— Это уже из области фантастики! Не с вертолета же он слез!

— Не такой уж и фантастики! — почти зло отозвалась Агата. — За вас вашу работу выполняют, а вы еще… Что же, поехали. Поехали, поехали туда! Я вам покажу то, что вы не заметили!

Час от часу не легче — мне покажут! Агата уже швырнула на стол какие-то деньги и стремительно шла к выходу. Что мне оставалось делать? Как и любой порядочный частный детектив, я бросилась догонять ценного свидетеля…

Езды в маршрутке до места было четверть часа, не больше, и Агата все это время оскорблено промолчала, односложно отвечая на все мои попытки невинного заигрывания…

День уже блекнул, света на лестнице еще не было, но Агата уверенно шагала наверх в сумерках, пока окна не кончились на уровне четвертого этажа, и дальше нам предстояло вступить в уже довольно густую тьму.

— Здесь за перила держитесь, ступени щербатые; если не ногу, то каблук уж точно сломаете, — донесся ее строгий голос из темноты.

Пройдя один лестничный марш в полном мраке и стоя на половине второго, я заметила впереди непонятное светлое пятнышко и лишь через пару ступенек сообразила, что это сереет последний свет дня в замочной скважине железной двери злосчастной редакции. Кроме этого, ничего нельзя было видеть, но вдруг Агата сухо сказала: «Да будет свет», — что-то затрещало, и свет ливнем хлынул на площадку: оказалось, что она открыла все-таки существовавшее, но намертво забитое фанерой окно.

— Теперь глядите, — ее палец указывал на верх опечатанной двери. — Этого до пожара не было. Хоть кого угодно спросите. Ему вообще незачем здесь быть. Ваши дверь в то утро фотографировали, и на фотках он точно есть, просто никакой идиот значения не придал. Но раньше его — не было. Значит, его приделали — тогда.

«Он» — это был темно-коричневый, под цвет стены, пластмассовый крючок, намертво приклеенный к стене современным суперклеем. Он торчал из такого места, куда ни один разумный человек не приделал бы его — ни для какой законной утилитарной цели: слева от косяка, вверху. Я уважительно глянула на Агату:

— Извините. Это мы действительно прохлопали. Всем коллективом. И это может все изменить.

Агата скромно опустила глаза. Из-за этого крючка, что ли, она ломала руки в кафе: думала, показать — не показать? Или из-за чего другого? Как теперь узнаешь? Я отступила на шаг, прикидывая, как именно использовали крючок, и натолкнулась взглядом на светлеющий глазок скважины… Что-то метнулось у меня в груди. Я протянула руку к этому глазку: да ведь туда без труда влезет мизинец ребенка! Да какой там мизинец — худенькая шариковая ручка, трубочка… Трубочка? Я перевела взгляд на крючок. Трубочка может вести к какой-то емкости, а емкость…

— Агата… — отчего-то шепотом спросила я. — Вы представляете себе, как… Как все это использовали?

— Смутно… — тоже прошептала она. — Но что использовали — это факт…

И в эту секунду у нее опять заиграл мобильный.

К тому моменту, как я добралась до дома, в голове и душе у меня уже стоял полный сумбур. Агата из списка подозреваемых мною была полностью исключена, потому что нужно быть либо законченным кретином, либо изощренным злодеем, чтобы привести сыщика на место собственного преступления и подробно растолковать ему, что к чему, — а ни на то, ни на другое Агата категорически не тянула. Зато сам список расширился безнадежно: до пяти миллионов человек. Первое свое частно-сыщицкое дело я с фанфарами проваливала — и мобильный запел уже у меня.

— Марина Юрьевна, ваш телефон нам всем Алька дал, чтоб, если что вспомним, вам позвонили… Так вот, у меня для вас есть кое-что очень интересное, вы спасибо скажете… Ах, да, я Жанна, помните? Ну, последняя страничка… — (Я вспомнила и содрогнулась). — Показать вам хочу вещичку одну… Когда бы мы могли встретиться?

Встретились мы с ней в очередном кафе — правда, попроще — из тех, где пластмассовые стулья, и никто не подходит к тебе с блокнотиком, а приходится мыкаться по гудящему залу со скучным типовым подносом в руках. Кофе здесь был не в пример гаже — и я им чуть не поперхнулась, заметив вихляющую между столиками Жанну. В тот день она нарядилась в короткое расстегнутое пальто с рисунком «под зебру», из-под которого виднелась рубаха огненного цвета. Девица снова щеголяла без юбки, гордо демонстрируя миру ляжки не толще пивных бутылок. Губы и ногти на этот раз гармонировали друг с другом: и то, и другое имело смачно-черный цвет. Мне стало жутко.

За столиком Жанна долго юлила и ерзала, так что я уже начала раздражаться, не понимая, зачем она вынудила меня притащиться в эту клоаку.

— Короче, Жанна! — не выдержала я. — Я человек занятой. И если вы позвали меня сюда, чтобы поиграть в детектив, то…

Она так замотала головой, что губы не успевали за щеками, как у Чеширского кота.

— Я… честное слово… Я вам принесла очень важную вещь… И готова отдать, но… но… — и она решилась на то, что делают все без исключения героини серийных книжек в дрянных обложках.

— Но… не бесплатно… Ценная информация стоит… д-дорого…

Представляю себе, что случилось бы с девкой, если б на моем месте оказался кто-то поматёрей! Но и мне надоело возиться. Я грозно поднялась, зависла над ней и тихо, но очень доходчиво прошептала:

— Ты кому впариваешь, мокрощелка? Ты хоть знаешь, что за такой базар бывает? Ты ж у меня с места этого не сойдешь… — я действительно не на шутку рассердилась.

Жанна разинула свой черный рот, хотела было что-то пискнуть, но передумала, сообразив, что помочь ей никто не успеет.

— Вещь на стол положи, — миролюбиво посоветовала я.

Не сводя с меня затравленных глаз, она боком выложила на стол мятый розовый конверт.

— Откуда?

— Из к-корзины… мусорной… М-месяц назад… У-а-а-Олега в кабинете… Утром захожу к нему — а…. Он-н письмо распечатывает… Конверт красивый… Наверно, д-дома из ящика достал поп-поп-по пути… А вечером вижу — оно надорвано… В корзине ва-ва-валяется… Ну, и я… я… Интересно же!

— Сгинь, — разрешила я.

Жанна распалась на атомы, а я схватила конверт.

Так. Адрес написан от руки, а на месте данных отправителя нарисована ромашка с острыми лепестками. Я выхватила письмо, развернула небольшой, но плотно исписанный с обеих сторон лист и вместо подписи увидела того же скромного представителя флоры. Вернулась к началу: обращение тоже отсутствовало. Я сомневалась только несколько секунд, но когда они минули, сомнения исчезли безнадежно. Не для того, чтобы проверить, а лишь с целью убедиться в собственной правоте, я вытащила из кармашка сумки четвертинку листа, на котором Агата вчера написала мне номер своего мобильного, приписав под цифрами крупно: Агата Нащокина. Эта чертова дюжина букв еще до того, как я прочитала письмо, рассказала мне больше, чем целая папка дела. Потому что эти упитанные, кругленькие, но вверху неожиданно готически заостренные буквы были абсолютно идентичны тем, которыми было написано письмо Агаты Нащокиной к своему непосредственному начальнику и моему клиенту.

А, теперь безразлично: я все потеряла. Ты думал, я только тебя потеряла? Нет, все. Вообще все. Усмехнешься, скажешь — дамская экзальтация? У нее мать, дочь, подруги, кавалеры — не один, так другой… Ничего этого у меня нет без тебя. И меня нет. А есть, вот уже третий месяц, бездушный манекен, привычной рукой строчащий фальшивые письма. (И это одно из них, подумаешь ты. Неправда.) Этот манекен живет только одним стремлением: дождаться вечера, когда можно будет запереться в ванной — единственном месте, где меня никто неожиданно не схватит за руку, — достать из кармана халата конверт с нашими фотографиями и перебирать их, включив воду, чтобы никто не услышал, если я вдруг зарыдаю вслух. Все равно мама вскоре начнет беспокоиться (она почему-то считает ванную законным местом сердечных приступов), станет стучать, возмущаться, что я заперлась («От кого тебе закрываться?»). Еще я могу смотреть на них в те редкие минуты, когда остаюсь в доме одна — и то напрягшись в ожидании звонка или ключа в двери…