— А чем же вы перед ней так провинились? — ляпнула я и спохватилась: — Ой, извините, я, кажется, что-то лишнее…
— Ничего особенного, пожалуйста. Дело прошлое, — махнула рукой Агата. — Двадцатилетней дурой выскочила я за одного подонка, который меня потом с грудным ребенком бросил. Сейчас известный режиссер, всякая собака его знает, поэтому имени даже не назову. Деньги лопатой гребет. Только мне от него ничего не надо. Мама меня тогда еще надоумила, чтоб и отцовства его лишить, и от алиментов отказаться, чтобы, в случае чего, не предъявил бы претензий к Эле, когда она вырастет… Мать моя тогда, за два года моего брака, на десять лет состарилась! В сто раз больше, чем я, переживала… Сказала: вырастим. И растит — ни словом меня не попрекнула, ни разу… Всегда — и в садик, и из садика, и к врачу, и на музыку, и к учителю английского, и на теннис, и ночей не спит, когда ребенок болеет… Без нее я бы уже раз двадцать задохнулась — не вытянуть мне всего, я расхлябанная… А второй удар я ей нанесла, когда отказалась в школе работать. Ушла, не могла больше — и все. Зверею я от детей, когда их много, нет во мне педагогической жилки, хоть убей. И твердо сказала ей: все, ухожу в журналистику. Туда звали, сюда звали, статьи неплохо шпарила, интервью стряпать насобачилась… А у матери в тот месяц волосы поседели. Сплошь. Это теперь она их подкрашивает в натуральный цвет — я уговорила, потому что почти не видно, что крашеные. А раньше так и ходила, как лунь белая, — и все из-за меня. Так неужели же за все это я одной маленькой поблажки ей не сделаю, буду раздражать ее косметикой и побрякушками?
— И вы… ни разу не попались? — задала я очередной глупый вопрос.
— Пару раз чуть не влипла. Однажды по-смешному. Возвращаюсь домой при полном параде — никого не должно было быть. Вхожу в прихожую — бац, а за дверью ее шаги! Я как была, в пальто, — опрометью в ванную! А она стучит, беспокоится, что там со мной! Потом, когда вышла, пришлось соврать, что месячные неожиданно пришли, еле, мол, до дома добежала… Другой раз — вообще могла ее похоронить. Залетела по дурости от того урода — ну, второго, за которого замуж чуть не вышла. В общем, пришлось на аборт идти…
— Моя прабабушка говорила, что аборты нельзя делать, что это все равно как ребенка убить, — некстати ввернула я и сама испугалась: не хватает мне сейчас только в больное место ей попасть и тем отношения испортить!
Но Агата ничуть не обиделась:
— Знаю, слышала — и жалко мне было, смерть, как жалко: неделю в подушку прорыдала. Но оставить — это было мать собственную убить. Для нее ведь это означало мой позор, падение, смерть при жизни! Ну, в общем, заплатила, легла в хорошую клинику… Дома соврала, что в командировку… В палате нас двое было, за мной первой приехали, чтоб культурно так, в креслице, в операционную отвезти. А мобильник-то я отключить и забыла! И мама позвонила именно тогда… Соседка, дурища, чужой мобильник — цап — и отвечает. Мама спрашивает: «Это ты, дочка?» — а та ей: «Не-a, ее уже увезли…». Мама кричит: «Как увезли, куда?!». Но та, по счастью, сообразила, что запахло жареным, и додумалась телефон вообще выключить. Меня спасло только то, что сотовые тогда у нас совсем недавно появились, и мама еще не умела ими толком пользоваться — ни номер проверить, ничего… Потом мне удалось ее убедить, что она ошиблась номером, а я была в поезде, вне зоны досягаемости… Вот, кстати, и кафе это, вполне приличное…
Мы вошли в действительно очень миленькое помещение с акварелями по стенам и лампочками на столиках. Устроились у стены в уголочке, и Агата сразу же распорядилась официантке:
— Так, мне двойной эспрессо и двойную… нет, тройную порцию копченой колбасы пожирнее…
Я уже не удивилась, а только улыбнулась: мама ее в обморок бы от таких слов упала!
— Ну, что? — обезоруживающе глянула она мне в глаза, когда ее гора колбасы и моя скромная чашечка были доставлены. — Начинаете беседу с главной подозреваемой?
— Почему с главной? — еще раз улыбнулась я. — Вас у меня шестеро, включая и владельца газеты.
— Неужели вы не понимаете, что это не мог быть никто из нас? — прямиком спросила она. — Потому что все мы знали о сигнализации! Я — официально знала, да и второй комплект ключей был только у меня, но, в принципе, номер мог знать каждый, никакой тайны не было!
— Потому все сотрудники и под подозрением, — пожала плечами я. — Это естественно. Приехал, отключил, налил бензина…
— Ага, и сузил круг подозреваемых до шести человек, которых вывернут наизнанку или просто выбьют явку с повинной из самого вероятного, — презрительно бросила Агата и, вообще-то, была права: осталось только найти этого самого вероятного и, желательно, с мотивом.
— А вам как кажется? — не рискнула я противоречить явному здравомыслию.
— Ну, во-первых, мне кажется, что Лиля погибла случайно: никто не мог знать, что она там спит в кабинете. Совсем никто! Ее Олег до последней минуты отговаривал, а она капризничала… Поэтому никак не может это быть умышленным убийством, никак! Если только не выслеживали денно и нощно, по пятам не ходили… А это вряд ли.
Я кивнула:
— Похоже. Излагайте дальше.
— Ну, во-вторых… Вы только представьте себя на месте этого человека!
И тут я увидела, что Агата волнуется. Сильно волнуется, хотя пятнадцать лет постоянного лицемерия, в котором она сама только что призналась, научили ее скрывать свои эмоции, контролировать лицо и голос — но не руки, которые выдают человека с головой. А руки ее жили отдельной жизнью: то цеплялись друг за друга и за посторонние предметы, то вдруг взлетали к лицу, что есть первый признак неискренности, то ложились барьером между ней и мной, то снимали и терзали тяжелые перстни с полудрагоценными камнями… Я старалась не смотреть на них особо, но имела в виду: лживые были руки, не являли открытых ладоней, не размышляли честно, а скрывали что-то независимо от хозяйки…
— Представьте себе: вошел он, про сигнализацию отлично знает, цифры, какие надо нажать, давно подсмотрел… Если отключит, милиция это завтра первым делом проверит и сразу поймет, что свой орудовал… Не отключит — через пять минут охрана приедет, пожар увидит, вызовет пожарных, и они все потушат. Ну, сгорит что по мелочи, да не то же ему нужно! Но вдруг видит подарок судьбы: огонек не горит, включить забыли! Что он стал бы делать? Да он бы все комнаты обошел и бензину налил везде с гарантией, чтоб и головешек не осталось! И увидел бы Лилю на диване. Положим, она не проснулась. Но он-то ведь только помещение поджечь хотел, не человека живьем зажарить! Что, сразу вот так просто в убийцу переделался? Не думаю… И почему только в коридоре бензину налил, как, слышала, ваши говорили? Дурдом это все какой-то. Не свой здесь действовал, посторонний!
— А кто мог со стороны? — примерилась я. — Кого так крепко обидели? Подозрения вы, что ли, имеете?
Агата обхватила свои локти, закрываясь от меня намертво: правды от человека в такой позе не жди.
— Да это мог быть кто угодно, вообще кто угодно, — глянула она мне не в глаза, а в переносицу. — Мы, конечно, старались особенно не нарываться, но люди же разные! Мало ли, кто что на свой счет примет, да плюс больная психика! Или, допустим, фанатик какой-нибудь, сектант, решил, что мы людей развращаем, — и стер проклятое гнездо порока с лица земли… — с издевательским пафосом закончила она.
Я охладила ее фантазию:
— Все возможно, да в одно упирается: у этого сектанта все же были ключи от входной двери. Насчет этого все ваши показали твердо: либо Олег, либо вы приходили первыми, отпирали дверь ключами и клали их в карман пальто. Пальто вешали в шкафы: он — в свой, вы — в общедоступный. Поэтому выкрасть у вас, например, ключи, добежать до ближайшего рынка, сделать копию и вернуть обратно — это большого труда не составляло, но только для сотрудников! Постороннему на глазах у всех лезть в шкаф было бы, согласитесь, затруднительно! Так что, как ни крути, а наиболее вероятная версия — это, все же, один из вас, господа журналисты. А если не сам поджег, то, по крайней мере, соучаствовал, ключи передал кому-то…
