— Одна из моих бывших коллег по преподаванию в университете Герцена сейчас как раз директор довольно престижной гимназии. Она была в восторге от идеи принять Агату к себе — с неплохим окладом, с премиями, с надбавками… И вот мы с Элечкой все последние дни только тем и заняты, что уговариваем нашу маму…

— Гимназию, по крайней мере, не сожгут, — вдруг тихо, но твердо вставила девочка.

— Зато захватят в заложники, а потом перестреляют учеников вместе с учителями, — безо всякого выражения отозвалась Агата, продолжая невозмутимо резать на своей тарелке куриное бедрышко.

— Вздор, Агата. Здесь Петербург, а не какая-нибудь Осетия, — холодно заметила Евгения Иннокентьевна. — Все дело в тебе, в твоей совершенно непонятной позиции… Представляете, Марина, женщине уже далеко за тридцать, а она никак не возьмет в толк, что давно пора бы иметь работу не абы какую — а настоящую, уважаемую работу. Мне ведь даже не умереть спокойно, вы понимаете? Все болею, болею, а умереть не могу, пока дочь не стоит на ногах, а значит, и внучка под угрозой… Не отпускает забота о двух самых близких людях!

— Мама, не расстраивай себя понапрасну, я подумаю! — Бабуля, опять ты о смерти! — в два голоса наперебой зазвенели Агата с Элей, а я улыбнулась от умиления: не каждый день увидишь такую дружную, крепко спаянную семью, где каждый дышит один другим, и все пронизано самой трепетной заботой друг о друге — любовной опекой до самых мелких мелочей.

После обеда я прощалась в прихожей, а Агата надевала длинное коричневое пальто, намереваясь идти со мной в кафе для разговора…

— Мы в нашей семье не признаем кофе, и вам не рекомендуем, — говорила Евгения Иннокентьевна, с милой грацией подавая мне руку. — Заработаете себе к сорока годам гипертонию — что в этом хорошего? Мы пьем только зеленый чай… Не знаю, Агата, есть ли он в этом твоем кафе?

— Не беспокойся, мама. Марине нужно только поговорить о пожаре, у нее работа. Мы уходим, просто чтобы вам не мешать. А если зеленого чая не будет, я так посижу, — сразу же утешила ее дочь.

Мы вышли на площадку и вызвали лифт, но, когда вошли в него, Агата, к моему изумлению, нажала кнопку не первого, а третьего этажа, на мой удивленный взгляд лишь пробормотав: «Сейчас поймете».

На третьем этаже Агата привычно свернула налево, в противоположную сторону от лестницы, я, недоумевая, — за ней. Она толкнула одну из дверей, и мы оказались в небольшом помещеньице, где была еще одна дверь, а рядом с ней — окно. То и другое вело на длинный общий балкон.

— Чудеса планировки, — невесело подмигнула мне Агата, плюхая на подоконник весьма объемистую сумку, которая, как оказалось, была у нее на плече.

Я ровно ничего не понимала.

Быстрыми, определенно, привычными движениями, Агата выкладывала на подоконник различные предметы: пудреницу, тюбик тональника, румяна, тени, тушь, помаду, карандаши, коробку, в которой что-то звякало, пакетик, откуда торчало что-то яркое…

— Остальное лежало в столе, в редакции, и теперь пропало, — пояснила она, меж тем как я стояла столб-столбом.

Быстро и точно она нанесла немного тональника, мгновенно припудрилась, кинула два-три мазка румян, помахала карандашиком вокруг глаз и бровей, моментально подкрасила веки и губы, подержала в руке тушь, но не воспользовалась ею, пробормотав: «А, не на выход», — после чего одним движением сгребла все обратно в косметичку.

— Что вы делаете? — задала я идиотский вопрос.

— А вы не видите? — бросила Агата через плечо, расстегивая пальто и открывая брякающую коробочку.

Оттуда явилось крупное красивое колье из резного переливчатого перламутра, оправленное в белый металл со стразами, и такие же серьги, размером с советский юбилейный рубль. Все это — и еще два больших перстня — молниеносно оказалось на Агате, а коробочка улетела в сумку. Агата застегнулась и взялась за последний пакетик, вытянув из него широкий яркий палантин плотного расписного шелка. Его она небрежно набросила на пальто — и одним движением сорвала резинку с волос. Они упали ей на плечи пушистыми кольцами, и Агата обернулась ко мне:

— Ну, как, нормально?

— Ну, вы даете… — глубоко пораженная, выдохнула я.

Все манипуляции заняли не более десяти минут — и передо мной стояла абсолютно другая женщина! Неузнаваемая. Эффектная. Невыразимо притягательная.

— Удивляетесь? — спросила она. — Все очень просто: в доме моя мама такого бы не потерпела, а я не могу ее расстраивать. Вот и нашла выход. Немного, правда, хлопотно, но ничего, за пятнадцать лет привыкла, руку набила.

— А… А когда обратно идете… — запиналась я.

— Проще пареной репы, — Агата опять расстегнула сумку и показала мне флакон лосьона и пачку ватных дисков. — Даже вечерний крем частенько здесь накладываю, потому что у мамы твердое убеждение, что пользоваться можно только детским, а остальные для кожи — яд.

Я хлопала ресницами, все еще не сумев взять в толк, зачем, в конце концов, нужна такая конспирация: как известно, всем матерям что-нибудь не нравится в манере дочерей одеваться и краситься — но кто же на них внимание обращает? Мажутся себе спокойно под старушечье бормотание, потом ее в щечку — чмок — буду поздно — и адью. Женщине — самобытной и запоминающейся, стоявшей теперь передо мной, было не менее тридцати семи лет, а она, как школьница, исподтишка красилась в подъезде, опасаясь материнского гнева! И чьего гнева? Той деликатной, интеллигентнейшей дамы, которую и язык-то не повернется назвать «старушка» или «бабушка»! Я отказывалась верить.

— Не поняли? — улыбнулась Агата. — Сейчас объясню, пойдемте пока.

В этот момент у нее где-то заиграл мобильный.

— Да, мам, — поднесла она трубку к уху.

Мобильный был качественным, и я отчетливо услышала:

— Дочка, ты где? У тебя все в порядке?

— Да, мам, мы тут недалеко в кафе разговариваем. Все нормально.

— Смотри, не задерживайся слишком: темно будет возвращаться, — доносился заботливый голос. — Мы тут без тебя скучаем…

«А без меня никто не скучает и никогда скучать не будет, — завистливо подумала я. — Матери нет, так хоть бы ребенка родить додумалась, когда помоложе была…».

— Пошли, — сунув телефон в карман, подтолкнула меня Агата, как уже в чем-то соучастницу. — Понимаете, моя мама — не как все. Она человек с очень хрупкой нервной организацией. Слишком тонко чувствующий. Склонный к некоторым гипертрофированным фантазиям. Живущий в особом мире — несколько иллюзорном, книжном таком… Читает в институте Герцена русскую литературу девятнадцатого века — представляете, что это такое? И она сама вся оттуда, с теми представлениями, какой должна быть жизнь, человеческие отношения, место женщины… Понимаете? Такие люди — штучный товар, они на вес золота, их беречь надо… Ну, не может она осознать — не может! — что сейчас многие понятия изменились. Что мода другая. Что красиво накрашенная женщина с эффектными украшениями вовсе не обязательно проститутка. Для нее же это однозначно: красишься, украшаешься — значит, легкого поведения, и тебя никто вокруг не уважает. Студенток своих она всех считает «падшими», для нее все, что кругом, — падение нравов, причем без оговорок. Она женщина принципиальная — видели таких? Она не пережила бы, узнав, что вне дома я другая: для нее это было бы равнозначно открытию, что я торгую собой на улице… Нет, она бы не стала ругаться — ругаться в том смысле, который вы вкладываете в это слово. Она бы… Не знаю что, но это ужасно. Один ее взгляд, бывает, такой… С молчаливым упреком… И все, мне достаточно… Или молча уйдет в свою комнату, ляжет и лежит. Просто смотрит в потолок. Она все воспринимает глубже, чем мы с вами… Однажды, например, она опустилась на стул, уронила руки и сказала: «Никогда не прощу себе, что упустила собственную дочь. Ты как будто и не моя вовсе, словно тебя в роддоме подменили…». Это было, когда я сдуру второй раз замуж собралась. Теперь, когда на пять лет назад оглядываюсь, вижу, за какое ничтожество, от которого она меня одной той фразой спасла! И вообще, я перед ней сильно виновата, а она все простила — никогда зла не помнит… Святая женщина — ее все такой считают, абсолютно все, кто знает: друзья, родственники, студенты… Она такая, знаете… Бывают люди, которые — выше… К которым как бы не только грязь, но вообще ничто дурное не прилипает…