— А брали только врагов? Преступников? — сделав намеренно «внимательные» глаза, спросила я.

— Юридически — нет, фактически — да, — ответила она. — Большинство из них действительно не были виноваты в том, что им инкриминировали. Но они были виноваты в настрое, в духе, если хочешь, а ведь именно это самое важное, а не пустяковые проступки. Ведь даже в религии так: грех — это не действие, вернее, греховное действие вторично. А первично состояние духа, в котором грех совершается и без которого он невозможен. И если такое состояние есть, то даже пока нет поступка — человек все равно опасен. И, по-хорошему, он должен уже сидеть в тюрьме, чтоб не причинил зла. Вот и Сталин, будучи, конечно, гениальным человеком, имеющим провидческий дар, умел различать, кто потенциально опасен, а кто — нет… И он создал теорию, успешно применявшуюся в Органах — теорию того, как распознавать таких носителей бацилл государственного зла… Ну, а уж как с этими бациллами боролись, — то уж не его было дело…

Она вдруг оживилась, отложила очки и безотчетно заходила из угла в угол, по-сталински заложив руки за спину.

— Вот послушай, что я тебе расскажу, послушай… Муж мой был беспартийный инженер на военном заводе, проектировал сложные детали к каким-то новым орудиям. И вот представь себе, он допустил в расчетах ошибку, очень серьезную, — и эту ошибку проверяющие прохлопали! По неверным чертежам был налажен выпуск деталей — и они не подошли, куда следовало. А дело было в тридцать девятом году — представляешь, что это такое? Тут и фабриковать ничего не требовалось — факт налицо. Хоть расстреливай без суда и следствия: доказанное вредительство. Естественно, отчет пошел в Органы, и муж действительно ждал ареста — справедливого, потому что был серьезно виноват. Его вызывали, он все честно рассказал — и отпустили. Отпустили, Марина! На завод пришла бумага о том, что состава преступления не обнаружено, имела место обычная производственная ошибка. Наказанием стало лишение путевки на море — и только. Милая моя, да если б Сталин, как параноик, дал установку на уничтожение всех без разбора, — разве возможно было б такое?! И тебе, кстати, как будущему милиционеру, советую: меньше ты смотри на поступки. Больше смотри вглубь, в самую суть человека… Поступки могут быть чем угодно, как и слова. А вот улови настрой его личности, уклад его души — и вычислишь преступника без всяких улик и мотивов…

Хорошенький совет, нечего сказать! Теперь, когда, в качестве детектива, мне необходимо поймать для Олега поджигателя, похоже, предстоит впервые воспользоваться! Легко сказать — загляни в суть (считай — в душу) — а как это делается? Похоже, не избежать мне повторного, беспротокольного общения с Агатой Нащокиной, потому что из всего бестиария, подвизавшегося в покойном еженедельнике, только она производит впечатление человека, разбирающегося в тонкостях душевных состояний. Я пришла к этому выводу в результате простого наблюдения: Агата пишет в газету письма за читателей — разного пола, возраста и социального положения — и сама на них отвечает в качестве «психолога»! Да какой же это собственный душевный и жизненный опыт нужно иметь, чтобы тебе поверили! Только как к этой Агате ключик подобрать — баба Таня мне не подсказала…

Умерла баба Таня в возрасте девяноста четырех лет — и как раз той ужасной смертью, которая, по мнению нашего дымчатого ангела, искупила все ее земные прегрешения.

Четыре дня она промолчала. Но именно в те дни мне было недосуг обращать внимание на ее внезапную немоту: пришлось разгребать на работе гору отчетов, что я всегда любила оттягивать до того момента, когда начинало явственно припахивать катастрофой, то есть, лишением премии или, хуже, притормаживанием очередного звания. Стиснув зубы и водрузив на стол банку кофе, две пачки сигарет и электрический чайник, я являла собой замечательный образец прилежной канцелярской крысы, стараясь пореже поднимать голову, чтоб не отвлекаться на житейские соблазны: в отделе вовсю шла предновогодняя свистопляска. «После принятия оперативных мер установлено, что, находясь в нетрезвом состоянии, гражданин…» — писала я в сотый раз, когда на столе у меня зазвонил телефон. Звонила соседка по лестничной клетке. Из нашей квартиры пахло газом, в нее добросовестно стучались (звонок мог вызвать электрическую искру), но ответа не получили… Было около девяти вечера, и предположить, что девяносточетырехлетняя женщина пошла гулять, было едва ли возможно…

Помню, как почти бегом неслась через темные дворы — с тем особым ощущением под сердцем, когда оно точно знает, что его ждет беда, но до поры до времени не срывается на отчаянье, а как бы тупеет, подготавливая своего хозяина к тому, что скоро ему станет очень больно, и никуда не денешься — придется это пережить…

Во всей квартире горел свет — везде, где можно его включить. Четыре газовые конфорки с равномерным шипением выпускали газ, а баба Таня лежала на полу в ночной рубашке — и моих туфлях, ярко красных, на шпильке высотой тринадцать сантиметров. Как ни удивительно, но она дышала, — и я, пооткрывав окна и двери, вызвала «скорую». Вопрос, заданный врачом, заставил меня оторопеть:

— Ну, чего, откачивать будем? — и, очевидно, заметив в моих глазах отблески кошмара, он счел нужным объяснить: — Если сейчас не тронуть, то тихо умрет через полчасика, и дело в шляпе. А откачаем — можете еще пару лет с ней промучиться. Потому что это — сенильный психоз, то есть, старческое слабоумие. Вы посмотрите, что у нее на ногах!

Я замотала головой, хотела крикнуть — да как вы смеете, она мне мать заменила, а вы клятву Гиппократа давали! — но только тряслась, как припадочная, и, тяжело вздохнув, доктор приступил к процессу «откачки».

В больнице баба Таня очнулась, но, как и обещал врач, никого не узнала. Меня она упорно величала Катенькой (поднапрягшись, я вспомнила, что так звали ее лучшую подругу молодости) и, по всей видимости, пребывала сознанием в конце тридцатых, потому что пыталась непринужденно болтать с подружкой о превратностях ее влюбленности в некоего Петра Ивановича: «Ты, Катя, из мухи слона делаешь: раз обещал, значит придет, он мужчина положительный… А ты бы лучше сама тогда перед ним не ломалась, а соглашалась сразу. Только расстроила человека зря!».

Меня для нее не существовало. «Баба Таня! — тормошила ее я, исходя слезами. — Ну, вспомни меня, узнай! Это же я, твоя Мариночка!». «Мариночка? — изумлялась она. — Зои Владимировны племянница?».

Доктор оказался бы прав, не будь я милиционером. Простой русской женщине действительно пришлось бы увольняться с работы и быть привязанной к незнакомому существу в памперсах с утра до ночи, потому что оставить и на секунду было бы опасно. С того момента, как она очнулась в больнице, я ее уж больше не любила — пожалуйста, можно считать меня чудовищем. Но ведь любят личность, а личность исчезла. Перед той оболочкой, что раньше ее содержала, испытываешь лишь чувство долга — и не более. «Вашей бабушки больше нет, — спокойно объяснил ее лечащий доктор, — она никогда не вернется. А это только тело, и оно скоро умрет. Оно не понимает, где, с кем и в каком положении находится, не оценивает никаких ваших забот и подвигов. Поэтому, если у вас есть возможность поместить ее в психиатрическую клинику, сделайте это и не казнитесь». От врача я вернулась в палату: «Баба Таня, хочешь переехать в другую больницу?». «Что вы себе позволяете, милейшая? Какая я вам, с позволения сказать, «баба»? И почему в этой клинике персонал «тыкает» пациентам? Я буду говорить о вас с завотделением, имейте это в виду!» — холодно отчеканила не баба Таня, а партийная дама, проходящая обследование в специализированном отделении.

«Ты хорошо подумала-то? — спросит меня позже в приемном отделении «той самой» больницы много чего повидавшая санитарка. — Ведь бабку родную в дурку сдаешь, чай, не постороннюю… А из этого отделения, где старухи, путь только в морг, что бы тебе ни говорили! И ты не думай, что здесь лечат: нет таких лекарств, чтоб это вылечить. Уморят по-тихому — и всего делов…».