— Да куда уж страшней?! — ахнула она.
«Не видит, наверное, своих грехов человек, — догадалась я. — Наверняка же после войны с мужем ругалась, и детей шпыняла, и аборты делала… Да на работе кого-нибудь подсидела — и не замечает. А пустяк из тьмы веков раскормила до смертного греха…».
— А с мужем, детками — хорошо жили? — наведалась я.
— Да с каким мужем, Господь с вами! С мужем честной быть положено — а про такой ужас как хорошему человеку расскажешь? Кто такую замуж возьмет? Так и осталась в девицах, в доме престарелых няней всю жизнь проработала. Думала несчастным послужить, хоть тем немножко Бога умилостивить…
Передо мной, тогда тридцатитрехлетней, стоял живой праведник, имеющий в будущем быть прославленным в лике святых. Правда, я тогда в наличии этого лика несколько сомневалась: воcпитывая меня, баба Таня не захотела воспитать заодно и тяжелый внутренний конфликт, превратив восторженную пионерку в несчастную девочку, и ограничилась лишь моим надомным крещением, о чем велела помалкивать. В церковь с собой меня никогда не гнала, но если я из любопытства просилась сама, — никогда не отговаривала и терпеливо объясняла:
— Вот это — Бог, про Которого тебе в школе врут, что Его нет. А это — Его Мать, про Которую научно доказали, что без мужчины забеременеть невозможно, — и опять соврали.
Мне это очень нравилось: в меня не вбивали догмат о непогрешимости школьной училки, а, наоборот, словно приобщали к какой-то тайной касте взрослых, смеющих произносить вслух при ребенке то, за что, как мне казалось, можно сесть в тюрьму.
При этом на стенке, прямо рядом с иконами, отодвинутый от них лишь на условное расстояние, всегда присутствовал и портрет молодого Сталина — вовсе не рябого сухорукого карлика, как в документальной хронике, а красавца-мужчины с благородным зачесом волос и пронзительными глазами… Роль Сталина в истории России моя большевичка-бабушка видела весьма парадоксально. Когда я уже достаточно, по мнению бабушки, подросла для того, чтобы расстаться с последними иллюзиями, она, бестрепетно лишившая меня матери осенью, теперь, весной, отняла и деда (всеобщего дедушку)… Правда, взамен она попыталась подсунуть мне Отца — с несколько подмоченной двадцатым съездом КПСС репутацией…
От дедушки она избавила меня просто: раскрыла передо мной вполне официальное издание его полного собрания сочинений и дала прочитать: «…Весьма удивлен теми мягкими мерами, которые Вы до сих пор применяете к местному населению. Считаю необходимым заметить Вам, что обычные расстрелы не могут дать в нашем случае желаемого результата. Для полной деморализации этого аполитичного стада следует расстреливать родителей на глазах у детей и детей на глазах у родителей, не считаясь ни с возрастом, ни с полом, причем, не проявлять мягкотелости…».
Поначалу ни название книги, ни заголовок данного текста мне не были показаны, а после того, как я с ужасом прочитала отрывок, баба Таня спросила, едва обуздывая рвущееся наружу торжество:
— Ну, и кто же, по-твоему, это написал?
— Н-не знаю… Титл ер? — брякнула я наугад фамилию, казавшуюся тогда воплощением злодейства.
— Как бы не так! — узда лопнула, и торжество поперло из бабки, как тесто из миски.
Она медленно закрыла книгу — и я обмерла. Кинулась проверять. Убедилась. Не только в этом, но еще и в других прискорбных подробностях. Это потом мне еще предстояло прочесть Солоухина, Мельгунова, кн. Жевахова… Но в ту минуту, мучительно переживая очередное прозрение, я почему-то очень ярко, с болезненным стыдом вспомнила сценку из раннего детства — по-моему, еще из той эпохи, когда жива была бедовая Валентина… Мы с бабой Таней идем по улице за ручку, и она рассуждает на тему о том, что идеальных людей нет, никогда не было, и быть не может: то ли на мой вопрос отвечает, то ли уму-разуму учит… Я слушаю с полным доверием, но вдруг останавливаюсь, вырываю свою ладошку из бабушкиной руки и начинаю подпрыгивать на месте — чем долго, почти до самой юности сопровождались у меня внезапные озарения:
— А вот и нет, а вот и нет, а вот и нет!
— Как? Ты считаешь, что есть такой идеальный человек? Или был? — внимательно смотрит на меня баба Таня.
— Это же Ленин! — победоносно выкрикиваю я.
— Вовсе нет. Он был лысым, рыжим и картавым, — сухо произносит вдруг она с таким выражением, что я спешу переменить разговор…
Спустя пять лет после своеобразных «похорон» «дедушки» началось то, что до сих пор почему-то стыдливо называют перестройкой, — на самом же деле грянула настоящая революция.
«Переворот наоборот», — грустно шутила баба Таня, восьмидесятилетняя, но выглядевшая молодящейся дамой, не разменявшей и седьмого десятка. Ленина поначалу не трогали, но Сталина немедленно смешали с грязью по второму разу.
Я тихонько наблюдала и ждала, когда в свете открывшихся новых чудовищных обстоятельств баба Таня, очень неглупая женщина, уберет портрет кумира молодости от икон. Но Сталин по-прежнему с кавказской хитрецой поглядывал со стенки, и однажды я не выдержала, бросив как бы между прочим:
— Сколько всего мы теперь узнали про те времена… И не страшно было жить, баба Таня? Ведь в любую минуту могли прийти…
— Узнали? — пожала плечами она, приподняв в ниточку выщипанную бровь. — Что именно? Лично я ничего нового не узнала. Все так и было, как теперь пишут.
— Но… — опешила тогда уже, можно сказать, совсем взрослая я. — Как же ты тогда его портрет на стене держишь? Пусть не со святыми, но — рядом? Ведь он же… даже детей! — нашла я последний аргумент.
Она спокойно кивнула, словно разговор шел о чем-то повседневном:
— Разумеется. Как же можно уничтожить родителей и оставить детей? Ведь это означает вырастить молодое и сильное поколение врагов-мстителей. Заложить мину с часовым механизмом…
— Но они же не были виноваты! — возмутилась я.
— Государственная необходимость вполне позволяет об этом не думать. Там, где речь идет о безопасности целого государства, приходится жертвовать детьми врагов, — отчеканила она.
— Врагов?! — захлебнулась я, вспомнив лишь на прошлой неделе дочитанные воспоминания такой вот «врагини», разлученной с двумя детьми, а потом не сумевшей найти их после смерча, пронесшегося над страной. — Да все это были ни в чем не повинные люди! Арестованные по приказу Сталина просто так, потому что ему везде мерещились шпионы! Из людей выбивали показания на себя и других — и расстреливали тысячами!
Баба Таня заговорила даже несколько раздраженно, будто я была маленькой девочкой, упрямо задающей нудные вопросы, на которые усталому взрослому уже надоело отвечать общеизвестными истинами:
— Ну, естественно, нельзя же было их просто выгнать из домов на улицу и поставить под пулеметы, как это делалось во времена Ленина. Приходилось, все же организовывать какое-то подобие правосудия: считаться нужно было и с зарубежными странами… Занавес — занавесом, но ведь была же международная политика. Вот и лепили им — кому шпиона, кому диверсанта…
«Господи, да ведь у нее же старческое слабоумие начинается! — догадалась я. — Просто по тому, как она выглядит, незаметно, что она, в сущности, древняя старуха! А мозг ведь не обманешь — к определенному возрасту он просто отказывает, и все… Нужно быть снисходительней».
— Да понятно, понятно… — немедленно проявила я эту снисходительность.
— Да что тебе там может быть понятно в двадцать лет! — поморщилась баба Таня. — Для этого в глобальном масштабе нужно мыслить, а что у тебя в голове, кроме тряпок да вшивой демократии! Сталин хотел уничтожить всех — абсолютно всех — кто был причастен к троскистско-ленинскому перевороту, и тех, кто воспринял их идеалы — идеалы русоненавистников и христопродавцев. Это семя можно было вырвать только с корнем — и он рвал, и почти вырвал — да только его убили. Жестоко, говоришь? Да. Жестоко. Был бы он русский — провалил бы все с самого начала. Именно из русской жалости к черненьким деткам с огромными печальными глазами. Потому Бог и попустил грузину возглавить Россию, что у них нет в крови жалости, а все споры решаются с помощью кинжала. Никаких сантиментов — режут, и все. После такой страшной войны Россия за пять лет отстроилась и уверенно шла к полному процветанию — и с естественным для русского менталитета единоличным правителем во главе. Да нам вообще чужда демократия, и ты еще, даст Бог, увидишь, как на русской почве она не приживется. Ты спросила меня — не страшно ли было жить. Нет, не было. Мне смешно видеть, как теперь они в телевизоре делают большие глаза и рассказывают, что по ночам боялись перед сном раздеваться, чтоб, если что, их в тюрьму поволокли не голыми! Как до утра слушали — не проедет ли машина? Где остановится? Разве не понятно, что, кто так слушал, — тот точно знал, что его есть, за что брать! Ждали и боялись только те, у кого было рыльце в пушку. И дождались, иначе теперь по телевизору о своих муках не рассказывали бы. А я, и муж мой, и дети — все всегда спали спокойно и ни на какие машины внимания не обращали: надобности не было. Нам и в голову не приходило прислушиваться, и никто за нами не приходил, потому что мы действительно не были врагами…
