Я едва отодрала онемевшие пальцы от железной ямы, поросшей белым льдистым мхом.
— Ты уже не маленькая, можно и правду знать! — победоносно провозгласила моя просветительница.
Ей досталось редкое зрелище — наблюдать за человеком, у которого за несколько минут рухнула надежная система жизненных опор и установок на будущее, и он повис между небом и землей, как висельник в петле. Добрая женщина сполна насладилась произведенным эффектом и, выполнив свой долг, удалилась, толкая мощным животом дребезжащую железную тележку. Я стала бессмысленно мыкаться по залитому мертвенным светом залу, десятки раз минуя одни и те же заставленные никому не нужными банками полки, полностью позабыв о том, что наказывала купить баба Таня, — и так вернулась домой с пустой авоськой и блуждающим взглядом. Рыдая, кинулась на свою кровать и между взрывами рыданий, сквозь икоту поведала обо всем бабе Тане, чем принесла ей немалое облегчение: поначалу старушка испугалась, что меня изнасиловали. Но баба Таня не зря провела три с лишним года во фронтовой разведке — там ее навсегда отучили миндальничать: раненых достреливали в затылок, ибо тащить их на себе означало обречь на гибель всю разведгруппу. Поэтому в ответ на мои судорожные призывы: «Ну, скажи, что это неправда!» она без раздумий пальнула в упор:
— Разумеется, правда. Раз уж нашелся человек, который тебе все рассказал, то и я врать не стану: все так и было, а то, что тебе раньше говорили — так это расписной гроб.
— Гроб? — не поняла я.
— Ну да, только не наш, а древнеиудейский. Пещера то есть. Внутри лежал и вонял разлагающийся труп, а снаружи все было заделано и красиво раскрашено. Так и у тебя — все эти Валькины блокноты со стихами и фотографии из салонов. А на деле — так шалавой жила и по-шалавски сдохла. А сопли эти ты давай утри, потому что ее давно зарыли, как собаку, и ни одной слезы и сопли она не заслужила…
Прабабушка моя была женщиной с принципами. Она очень любила, например, рассуждать о политике, причем делала это абсолютно открыто, благо возраст подарил ей возможность не бояться больше никогда и ничего. Кроме того, она давно уже отбоялась, отлюбила и умерла — на войне, поэтому могла бестрепетно заявлять о своей ненависти к Ленину и существующему строю, а также о нежных чувствах к Сталину — и Иисусу Христу. Она состояла в Коммунистической партии с тридцать седьмого года и при этом, нимало не мучаясь ни раздвоением личности, ни угрызениями совести, регулярно, как на уплату членских взносов, ездила в собор Николы Морского.
Вера ее возникла и укрепилась на войне, куда она попала уже взрослой разведенной женщиной, и которая отняла у нее по очереди двоих детей: они умерли с интервалом в сутки от скарлатины, подцепленной в эвакопоезде на Ярославль. Осталась у нее только большая дочь, ставшая впоследствии моей бабушкой и сгоревшая в том злополучном самолете… Ища смерти, баба Таня (тогда еще Танюша) записалась доброволицей на фронт и, как знавшая немецкий, вполне здоровая и политически надежная, загремела во фронтовую разведку, что несказанно ее порадовало, так как сулило жизнь сколь героическую, столь же и короткую. С таким настроем Татьяна имела все шансы заслужить звание героя Советского Союза посмертно и впоследствии получить личную улочку им. Татьяны Завалишиной в деревеньке или городке, близ которого ее смерть имела бы место. Но, как всегда, все пошло наперекосяк: война, украсив ее грудь блеском отнюдь не бижутерийным, «Героя» ей все же не подарила, как и ни одного ранения! Порой одна-единственная, без единой царапины она выбиралась с секретными сведениями из такой безнадежной мясорубки, что товарищи посматривали на нее с подозрением: не отсиделась ли? Не прикрылась ли чьим-то живым телом? Но в Особом Отделе она не виляла, резала правду-матку, точно так же не боясь ареста, как и немецкой пули, — и тем очаровала полкового особиста, трогательно в нее, в конце концов, влюбившегося. Оттаявшее было бабушкино сердце успело ответить ему взаимностью — да только зря: как раз наутро после их решительного объяснения особиста разметало на клочки вместе со всем Особым Отделом в результате прямого попадания снаряда в их сверхукрепленный блиндаж… Но Таня и после этого осталась «заговоренной», возможно, потому что…
— С крестиком я тогда уже не расставалась, — рассказывала она с твердой убежденностью. — Священник из одной оккупированной деревни к тому времени уже объяснил мне и ребятам из нашей разведгруппы, что без креста никак нельзя. Ну, на шее, сама понимаешь, в те времена носить неудобно было — так я в левый нагрудный карман положила и никогда оттуда не вынимала. Носила вместе с самым святым, что только может быть у человека: вместе с партбилетом.
Кого-то, возможно, и рассмешит такая несокрушимая вера, но мне волей-неволей пришлось общаться с данной особенной популяцией праведников, когда они приходили поболтать с бабой Таней, и я быстро разучилась удивляться их сокрушенным исповедям, приводившим, верно, и ангелов в священный трепет.
После похорон бабы Тани ко мне пристроилась сбоку почти бесплотная бабуля, состоявшая, казалось, из одних распахнутых глаз карапуза-трехлетки и бледного плаща, трепетавшего, подобно ангельскому оперению, вокруг тела, при жизни превратившегося в святые мощи, — во всяком случае, благоухавшего ароматом июльской копны свежего сена, а не старческой дряхлостью:
— Вот праведница-то преставилась, вот праведница! — прошелестел этот полуангел-полудитя. — И ведь умру — не увижусь с ней, подругой любимой…
— Почему вы так считаете? — опешила я.
— Да потому, что она в раю! — сокрушенно взмахнуло и упало крыло. — Если и были у нее какие грехи, то она их все своими мучениями искупила… А я все прошу, прошу у Бога: пошли Ты мне страдания, чтоб хоть часть грехов моих омыть, — нет, не посылает. Наверное, такой, как я, и прощенья нет…
— Да бросьте, какие там у вас грехи! — убежденно утешила я. — Простил вас Бог давно — вот и не посылает наказания.
— Какие грехи? Какие грехи?! — возмущенно захлопали крылья. — А вот вы послушайте, послушайте, что я на войне наделала! Послушайте — и сами поймете!
«Ну, понятно, война… — подумалось мне. — Многие решили, что война, мол, все спишет, и сами себе все свои военные похождения списали. А эту — совесть мучает. Ну, что там такого особенного она могла сотворить? Ну, залетела и криминальный аборт сделала, как большинство женщин на фронте… А может, оговорила кого у особистов — а кто бы не оговорил, в их-то лапах… Не военную же тайну немцам продала!».
— А вот что… Даже говорить стыдно… Пятьдесят лет всем священникам каюсь, а стыд все не отпускает…. В общем, там, на фронте, понятное дело, паек выдавали. В пайке курящим полагался табак, а некурящим — печенье. А я всегда некурящая была. Но говорила, что курящая, и брала табак. Тем, кто курил, его все равно не хватало, вот я им его и давала в обмен на продукты из пайка. Это было выгодно, потому что так продуктов гораздо больше выходило, гораздо — чем если б печенье брала…
Она замолчала, покраснев и тяжело задышав. Я терпеливо ждала продолжения, но оно все не наступало. Наконец я решилась поторопить ее:
— Ну, а согрешили-то как?
— Так я же вам все рассказала, как на исповеди! — изумленно глянули на меня дымчатые глаза; и с расстановкой, как несмышленышу: — Я — табак — на продукты — меняла!
— Э-э… Несправедливо, что ли, меняли? Мало давали, нечестно как-нибудь? — пробормотала я, полностью озадаченная.
— Избави Боже! — отшатнулась великая грешница. — Да как же вы не понимаете никто?! — чуть не со слезами: — Даже батюшки переспрашивают… Я людям — яд давала! Вот этими руками! И греху их способствовала, потому что курение — ужасный грех. Они, может быть, через меня для жизни вечной погибли — страх-то какой! И вообще, я вследствие этого обмана имела больше продуктов, чем было мне положено, — за счет других! Это на фронте-то! Да где ж я окажусь за это после смерти?!
Я едва оправилась от изумления:
— А больших грехов что, не было? Этот — самый страшный?
