Так, обхватив голову руками, рассуждала про себя на десять лет за одну ночь постаревшая Евгения Иннокентьевна.

— Мама, ты ведешь себя, будто у нас не свадьба предстоит, а похороны! — упрекнула ее дочь между делом, вертясь перед трюмо в новых туфлях из «Юбилейного».

— Бывают такие свадьбы, что не лучше похорон… Не такой я хотела для дочери! — скорбным голосом отозвалась мать сквозь слезы, что бежали у нее из глаз уже сутки и все никак не останавливались…

Терзало еще и то, что молодые не попросили у нее ни копейки на торжество, а устроили его, в основном, на зарплату Сергея, недостающие деньги взяв у его родителей. Те дали, а как же: такую фею удалось оторвать для своего охламона-недоумка! Сгоряча Евгения собралась было вовсе проигнорировать эту обезьянью свадьбу, но потом решила все же не наносить такой удар по дочери: надо быть выше, мудрее… Пусть узнает, почем фунт лиха, что уж поделаешь, — а потом все равно прибежит к маме, выплачется, и все будет по-старому. Может, и вообще ее все эти «женихи» интересовать перестанут. В коммуналке решила пожить, самостоятельная стала, надо же! Как там у Высоцкого — «на тридцать восемь комнаток всего одна уборная»? Ну, ничего, пусть помоет эту самую уборную в очередь — может, тогда войдет в разум…

Свадьбу играли в небольшом кафе, где через знакомых новоявленной сватьи удалось недорого снять зальчик под торжество. К тому времени Евгения уже встряхнулась, перестала лить нескончаемые слезы, поставила в известность некоторых родственников. Они, разумеется, услышали совсем не то, что немногочисленные друзья семьи, а заранее проработанную официальную версию благополучного и вполне одобряемого матерью замужества дочери: «Агаточка делает прекрасную партию, ее жених — будущий режиссер. Семья его вполне состоятельная, снимают для свадьбы роскошное кафе. Молодые решили жить отдельно, но это и к лучшему, пусть приучаются к самостоятельности, не все же их за руку водить. Дай вообще это теперь среди золотой молодежи модно…».

Но себя обмануть упорно не удавалось.

— Мамочка, ну, давай помиримся, — подлизалась к ней Агата накануне свадьбы. — Я ведь замуж выхожу, за любимого… Неужели ты мне счастья не хочешь?

— Хочу, но не такого, а настоящего, — честно призналась Евгения, впрочем, помириться согласилась, прекрасно понимая, до чего смешно выглядят «непримиримые» родители, все равно подмятые и сломленные эгоистичными детьми…

И во всем, в конечном счете, Евгения оказалась права — настолько, насколько всегда бывают правы матери, выдавая девочек за неподходящих мужчин.

Русский человек ни с друзьями, ни с родителями радостью делиться не привык. Разве что похвастаться успехом или обновой — но то хвастовство и самоутверждение, свойственное каждому. А вот радостью как эмоцией, да с фактами, окрашенными в цвет радуги, делиться нам несвойственно: все хорошо — и слава Богу. Но вот закралась «на тонких плюшевых ногах» к нам… большая проблема, или даже рухнула на голову во время персонального землетрясения — и русский уже мчится к кому ни есть близкому, чтобы поделиться, отломить кусочек лакомства: чего-чего, а этого добра не жаль. Помощь хочет получить, совет? Ну, помощь еще можно принять, если уж очень настойчиво предложат, а уж совет — это извините. Нужно просто высказаться, отправить неприятность хоть в воздух — глядишь, а она уж и не такая неприятная. А тот, к кому пришли «делиться», вовсе не думает о том, что кто-то попросту сваливает в его доме, как в помойке, отходы жизнедеятельности души, а, наоборот, считает своим долгом расчистить для этого подходящее местечко, чего от него, собственно, и ждут, а не каких-то там идиотских советов. Поэтому никогда и не привьется в России профессия психоаналитика: все мы сами прекрасные психоаналитики — и себе, и окружающим.

Потому после разговоров с замужней дочкой и складывалось у Евгении впечатление, что жизнь ее взбунтовавшейся Агаты в коммунальной квартире без горячей воды, с дикарем-мужем похожа на безостановочный кошмар. Ведь не говорила Агата, что живут они, в целом, весело, все время принимают гостей — знакомых Сергея — людей интересных, необычных, каких она раньше не только не видела, но и о существовании их в середине восьмидесятых не подозревала: думала, что такая популяция, блеснув в конце Серебряного века, канула в Лету сразу после революции, и реанимации не подлежит…

Агата не сообщала матери в ответ на ее встревоженный вопрос: «А что вы едите?» — что питаются они часто вообще на бумажках, причем, иногда едят руками, что скучное слово «обед» давно покинуло их лексикон, а четырехлитровая кастрюля борща, лишь единожды ею добросовестно и по всем правилам сваренная, была съедена многочисленными гостями через сорок минут, и с тех пор молодая хозяйка решила больше не заморачиваться. Она говорила маме: «Питаемся нормально», вызывая у той разъедающие подозрения. Зато о неприятных моментах рассказывала щедро, как это обычно принято среди женщин, что немедленно создавало у Евгении впечатление, будто дочь угодила в капкан и нуждается в немедленном спасении:

— Никак не могу приучить Сережу убирать за собой после еды. Поест, встанет и уйдет, а на столе — свинарник…

— Разбрасывает одежду по комнате, грязную вперемешку с чистой, а я только тем и занимаюсь, что сортирую…

— Заставить его трусы-носки свои постирать — проблема, приходится самой…

— Друзья придут, и сидят, и болтают, и на гитаре играют до ночи, а я спать хочу. Прошу Сережу их вежливо домой отправить, а он мне — мол, терпи, они же друзья… Ага, терпи, он завтра будет спать до вечера, а мне в семь вставать…

— Кофточку мою любимую, кремовую, ту, что мы с тобой, помнишь, в Доме мод купили, носить не разрешает, говорит, что я в ней на старую деву похожа…

— Ему женские голоса по телефону звонят, он с ними по часу разговаривает, а мне говорит, что это творчество и чтобы я не вмешивалась.

— Спектакль какой-то в институтском театре собирается ставить, в кафе со студентками-актерками его часами обсуждает, а на меня огрызается…

— У меня экзамены, а заниматься негде и некогда: дом на проходной двор похож…

Евгения слушала и испытывала двоякое чувство: с одной стороны, ей было совершенно очевидно, что дочь попала в маргинальную среду, где ее здоровье, психика, честь, а, возможно, и жизнь подвергаются непрерывной опасности, и необходимо ее спасать, вырывать из лап этого подонка, явно покатившегося по наклонной плоскости: не вызывают, например, сомнений его постоянные измены с кем попало — того и гляди, венерической болезнью заразит! Агата ведь, несмотря на свое замужнее состояние, еще абсолютно невинна и не замечает, как вокруг нее сгущаются тучи, — а когда грянет гром, ведь поздно будет! С другой стороны, такое положение дел долго продолжаться не могло, а значит, Агате предстояло скоро не выдержать и вернуться домой, где любящая мама всегда сумеет зализать ей раны и помочь начать новую жизнь без всяких там Сергеев. «Ну что, — спросит она дочь, когда все будет позади. — Хлебнула самостоятельной замужней жизни? Понравилось?». «Хлебнула, — обреченно ответит та. — Даже вспомнить страшно». И они заживут, как раньше, — душа в душу, рука об руку, а дальше уж как получится…

Через два месяца после свадьбы Евгении суждено было получить еще один чувствительный удар — да такой, что ей вдруг показалось… Показалась ужасная вещь, а именно — что она больше никогда не сможет любить дочь так, как раньше.

В тот день, жестоко промучившись дочерним горем (именно так она теперь назвала для себя ее замужнюю жизнь), Евгения твердо решила, что пора, наконец, начинать брать под контроль всю эту самостоятельность, чтоб не завела она дочь невозвратно далеко. Для начала следовало провести инспекцию нового жилища — как она называла его, «медвежьей норы». Захватив с собой в пакете моющие средства, губки, перчатки и прочее потребное, Евгения решительно направилась в гости, уверенная, что санитарное состояние дома требует немедленного вмешательства, и готовая оказать любую жертвенную помощь.