Что касается «чужого» взгляда Агаты, то он, скорей всего, горел пламенем решимости — таким именно, как когда она четыре года назад объявила, что пойдет не в учителя, а в журналисты. В то время пламень был умело потушен, но теперь такой возможности не представлялось, потому что рядом с дочерью стоял ее новый авторитет по имени Сережа — и у Евгении вдруг появилось ощущение, что она проглотила что-то очень холодное, и оно в желудке все никак не согревается…

— Мама! Не ругай нас! — не заметив, что впервые перенесла это «нас» на свое единство с кем-то посторонним, — звонким надломленным голосом заговорила дочь. — У нас уже все решено, и ничего нельзя изменить. Мы с Сергеем решили соединиться сейчас и строить свою жизнь вместе. Не отговаривай: заявление давно подано, и свадьба первого ноября (было двадцать четвертое октября). — Я знаю, ты спросишь, почему я с тобой не посоветовалась. Но я советовалась — ты просто забыла. И ты мне высказала свое мнение — что нужно ждать несколько лет. Но мы — мы любим друг друга сейчас. Мы уже давно вместе и проверили свои чувства. И поэтому я решила не слушать на этот раз твоего совета, а послушать свое сердце… Я… Мы… — щеки ее пылали, глаза горели, к горлу явно подкатывал ком, и она, наконец, сбилась. — Мы не захотели ждать, пока все перегорит… Мы уже даже начали ссориться… И мы поняли, что если… Ну, если все так и будет продолжаться… То мы расстанемся… Поэтому срочно надо пожениться… И вообще… Короче… Хороша ложка к обеду, вот! — выпалила Агата под занавес, позабыв о том, что она не стилизованная крестьянка из бездарных книжек, чтобы к месту и не к месту вставлять в свою речь поговорки вместо, например, афоризмов Грибоедова.

«Может, еще не поздно?! — всколыхнулась в Евгении надежда. — Сейчас простейшей логикой разбить все эти ребячьи бредни…».

Усилие, которое она сделала, чтобы взять себя в руки, было поистине страшным: только глубоко вонзив ногти в ладони, она смогла не измениться в лице и ответить почти не дрожащим голосом:

— Это… Это, конечно, неожиданность, ничего не скажешь… Но об этой… неожиданности, в любом случае, придется поговорить, — и сразу же она поймала гордый взгляд, исподтишка брошенный Агатой на жениха: мол, вот, ты боялся, что мамочка сейчас проклянет нас и выгонит из дома, а она вон какая! — и сердце чуть отпустило.

За чаем говорила только Евгения. Об ответственности и безответственности. О юношеской незрелости и проверенных чувствах взрослых людей. О долге перед родителями. О явных противоречиях в намерениях Агаты и Сергея — о роковых противоречиях! «О, безумцы! Вы решили пожениться, чтобы не расстаться, — это ли не дикость?!». Дети сидели притихшие, опустив глаза в чашки с остывшим чаем, и Евгении стало казаться, что она начинает одерживать победу:

— Давайте с вами договоримся, установим определенный срок. Например, день получения Агатой диплома. Твоего диплома, Сергей, понятно, еще минимум пять лет ждать… — (тот поступил на вечернее отделение Института Культуры, а работать устроился оператором котельной: сутки бездельничал там, а трое — дома). — Но уж хотя бы Агатиного давайте дождемся! И в тот день, когда он будет у Агаты в руках, если вы придете ко мне и скажете, что вы по-прежнему хотите пожениться, я ни слова против не скажу! И твои родители, Сергей, с которыми я теперь обязательно тесно подружусь, я уверена, того же мнения… — дети обнадеживающе молчали. — …Итак, мы сегодня договорились, что пройдем испытательный срок, и решили… — уже осторожно закрепляла победу Евгения, когда Сергей вдруг отодвинул чашку нерезким, но уверенным жестом:

— Позвольте вас перебить, Евгения Иннокентьевна. Мы ни о чем сегодня не договаривались и ничего не решали. Просто моя невеста и я, сколько могли, слушали ваш монолог. И остались при своем мнении. А наше мнение таково: все должно быть гармонично и вовремя. Любовь мужчины и женщины должна закономерно вести к браку и созданию семьи… А если к этому есть препятствия, то из-за затянувшегося периода ухаживания внутри пары возникает… напряжение… дисгармония… которую можно устранить лишь вернувшись в естественное русло… Поймите, конфликт между духовным и физическим неизбежен, если два взрослых человека ходят за ручку, вместо того, чтобы… начать брачные отношения. Поэтому мы с Агатой и решили, что…

Евгении сначала хотелось ехидно спросить: «И где же ты такую чушь вычитал?», но, сама себя испугавшись, она неожиданно взвизгнула:

— Хватит! Ты что, думаешь, я не вижу?! Я-то прекрасно все понимаю! Девчонке легко голову задурить, но мне-то не пой эту песню! Это тебе, тебе одному необходимо «соединиться в браке»! Она-то что в этом понимает! Тебе что, девок мало, которые с тобой без всякого брака «соединяются»?! Зачем тебе обязательно надо развратить Агату — она ведь ребенок еще! Пользуешься тем, что она малолетка несмышленая, и забиваешь ей голову порочными теориями! Нездоровыми философиями! А как получишь свое — так только тебя и видели! А ну-ка, вставай и — вон из нашего дома! Сейчас же! И чтоб духу твоего здесь больше не было! Жених, тоже, свалился на нашу голову…

— Тогда мы уходим вместе! — пискляво вставила вдруг ее дрожащая соплюха, вроде бы, поднимаясь с места.

— Сидеть! — рявкнула Евгения не хуже тюремной надзирательницы, и Агата как миленькая плюхнулась на свое место.

— Очень жаль, Евгения Иннокентьевна, что мы с вами друг друга не поняли, — спокойно вставил мерзавец. — Хочу только напомнить вам, что Агата не «малолетка несмышленая», а взрослая женщина двадцати одного года, которая заканчивает институт и вполне сама может распоряжаться собой, а поэтому…

— Сама?! — вскричала несчастная без пяти минут теща. — Не она собой распоряжается, а ты ею распоряжаешься, дурой! Вертишь, как хочешь!

— А поэтому, — неумолимо продолжал наглый самец, надежно, похоже, прибравший к рукам молоденькую дуреху, — поэтому, думаю, мы с Агатой правильно решили, что будем жить отдельно от всех родителей. Мы уже договорились о съеме комнаты — именно с первого ноября. Мы считаем, что так будет меньше конфликтов.

— Что-о?! Какую еще комнату?! В коммуналке?!! — взревела Евгения, едва не теряя сознание.

— Да, — безжалостно подтвердил Сергей, — и не видим в этом ничего ужасного. Ведь многие семьи начинали с нуля, а потом все получалось…

— Само не получится! — крикнула она.

— Ну, разумеется… Люди работают, учатся, поддерживают друг друга… Так и мы с Агатой намерены жить. И когда вы увидите, что вашу дочь не серый волк унес, а она вышла за нормального мужчину, то вынуждены будете признать это и повернетесь к нам лицом…

— Никогда, никогда… — стонала Евгения, как под пыткой.

«Как жаль, что я не умею играть… Обязательно сфальшивлю… Как бы хорошо сейчас — «скорая», больница, капельница… Рыдающая дочь у постели матери: «Мамочка, прости!!! Мамочка, я никогда так больше не буду!!!». Свадьба отменяется, передачи в больницу, потом дома — многонедельный уход: «Мамочка, ну, что мне сделать, чтоб ты скорее выздоровела?!». Поступают же так другие матери — и спасают детей от трагедии. А я всегда думала, что это пошло… А лучше б не думала, а репетировала! А теперь поздно… Господи, что делать?!» — рваными клочками носило перед ней обрывки мыслей и образов. Евгения осела на диван и, глядя в пространство стеклянными глазами, хрипло прошептала:

— Вот, как ты меня предала… Не ожидала… От тебя — не ожидала… Думала, кто угодно — но не родная дочь… А ты предала… Все пустила под откос… Все… Что ж… Ничего… Теперь мне уже все равно… Осталось недолго потерпеть… А там… — Евгения махнула рукой, тотчас безвольно упавшей, и по ее лицу заструились светлые освобождающие слезы.

Предала! Из-за угла, исподтишка, с первым встречным! Что она недосмотрела, что упустила? Можно легко понять детей, бегущих от родительского произвола и диктата, от жестокости и насилия, наконец, но это же не их случай! Она ведь никогда не наказывала Агату — даже такими невинными мерами, как лишение кино или сладкого, а уж о том, чтобы руку поднять на девочку, и думать без содрогания не могла. Особенно когда видела, как в школе забитые дома дети отыгрываются на тех, кто слабее… Она всегда действовала только непреодолимой силой убеждения, все негативные поступки дочери пропускала через призму ее же совести — и совесть сама, без материнского участия наказывала провинившуюся. Оттого и вырос, казалось, человек тонкий, с ранимой, обнаженной душой, знающий, что такое боль, и оттого причинить ее другим неспособный. И вот, пожалуйста: первые брюки встретились на жизненном пути — и она хладнокровно, цинично плюет в душу матери, топчет идеалы… Откуда? Наклонности, передавшиеся с той, закрытой, стороны? Катерина, не успев умереть, воплотившаяся в племянницу? Неужели порочные гены — это то, что нельзя преодолеть ни воспитанием, ни положительным примером? Разве она не хотела дочери счастья в браке, хотя сама и потерпела на этом пути крушение? Разве не прививала ей мужской идеал, к которому нужно стремиться и целомудренно ждать его через годы? Петр Гринев, Андрей Болконский… — и кого она предпочла! Неотесанного мужлана, вчерашнего солдафона, без профессии, с сомнительным будущим и животными инстинктами! И почему совершеннолетием считается самый глупый возраст — восемнадцать лет? Ведь любой взрослый скажет, не колебаясь ни секунды: восемнадцать лет — это ребенок, дитятко, ровно ничего в жизни не смыслящее, но громоздящее в воспаленной фантазии утопию на утопию! А им дали право говорить родителям: я совершеннолетняя, имею право! Это совершеннолетие для девочки должно начинаться не раньше двадцати пяти! Чтоб без маминого разрешения не наломала дров, не покалечила свою и чужую жизнь (дети, брошенные в роддомах и безотцовщина — это все оттуда, от совершеннолетия в конце детства)… И ничего, ничего изменить невозможно! Что же делать? А что ни делай — напрасно. Уперлась, хочет поскорей продемонстрировать «взрослость» и независимость, поиграть словом «муж», посверкать обручальным колечком, а потом что? Что разведенные — второсортный товар, — о том и не думает, что теперь никакой Болконский и в сторону ее не посмотрит, и судьба ей — либо по рукам, либо ущербный какой-нибудь мужчина не первой молодости… Хорошо, хоть институт пока не бросает, как некоторые…