— И все они прибыли одновременно?

— Да, почитай, сразу. Чего им не прибыть? Город у нас — чай не столица, чтобы три часа из конца в конец ехать.

— То есть все, кто здесь собрался, местные жители. Правильно я понял?

— В точности так.

Ф-фух. Ну уже неплохо. Я успел прибыть раньше, чем тот, кто, по предположению Корша, может быть отряжён сюда из Госуправления.

— А почему все эти люди до сих пор тут? Ведь, если я правильно понимаю, дядю уже похоронили.

— Вчера, — подтвердил Лукич. — Я думал, после похорон они разъедутся, но куда там! Теперь поверенного ждут, чтобы он завещание прочитал. И ни один уходить не желает, чтобы не дай бог без него не прочли. — Лукич хитро посмотрел на меня. — Да только я-то тоже не лыком шит! Я им сказал, что поверенный захворал, обождать придётся. А сам к нему даже не посылал.

— Почему? — удивился я.

— Ну как же, Михаил Дмитриевич! — Старик всплеснул руками. — Дождаться хотел, покуда вы приедете. Кому ж наследство-то барина получать, коли не вам? Барин вас любил больше, чем иные родных детей любят. А эти коршуны — ну как налетят да расхватают хозяйское добро раньше, чем вы приедете?

Теперь уже я почувствовал, как защемило в горле.

— Спасибо, Лукич, но тебе не стоило беспокоиться. Если в завещании дяди действительно указано моё имя, то никто ничего не расхватал бы. Так нельзя поступать по закону.

Лукич недоверчиво поджал губы.

— Законы барские нам не ведомы, а непорядку в доме я не допущу. И мне ли не знать, кого барин желал своим наследником видеть! Но теперь уж вы приехали, слава богу. Теперь можно и за поверенным посылать.

— Можно, — кивнул я. — И скажи ещё вот что. Ты знаешь, где дядя хранил архив?

— Архив?

— Важные бумаги, — расшифровал незнакомое слово я.

Слуга развёл руками.

— Вот этого не могу знать. Мы люди простые, бумаги — не наше дело. В кабинете, должно, где же их ещё хранить?

— А кто-нибудь, кроме меня, спрашивал про бумаги?

— Никак нет. Только про завещание, а оно у поверенного лежит. Да и кабы спрашивали, в хозяйский кабинет я даже если бы захотел, никого впустить не смог бы. Барин его как запер, так без него не отопрёшь.

— Неужто у тебя ключа нет?

— Ключ есть, да там помимо ключа ещё колдовством закрыто. Это уж только Николай Никанорыч самолично открыть могли.

— Вот оно что. И дядя каждый раз накладывал на кабинет заклятие?

— Ежели из дома уходил, то непременно. Это у них привычка была такая. Сколько себя помню, всегда кабинет запирали.

«Профдеформация, — ввернул своё любимое словечко Захребетник. — Не забывай, Миша — это для тебя покойный Егоров был добрым дядюшкой. А в профессиональном плане, пока от дел не отошёл, это, если верить Коршу, был волчище не хуже него самого. И так же, как Корш, никому не доверял».

«Ну, мне-то эта его привычка только на руку», — пробормотал я.

И тут же спохватился:

— Ты сказал: «ежели из дома уходил». А разве дядя куда-то уходил? Разве он… не дома?

Лукич помотал головой и махнул рукой, указывая направление:

— В саду, в беседке. Барина последние годы бессонница мучила, он частенько по ночам в саду гулял. Садовник его утром и нашёл.

Губы у старика снова задрожали. Я тронул его за плечо.

— Если ты меня сейчас отведёшь к кабинету, мы ни на кого из гостей не наткнёмся?

Слуга помотал головой.

— Не должны. Все в столовой сидят.

Дверь кабинета действительно была надёжно заперта. Я осмотрел плетение и с удовлетворением убедился, что защита наложена добротно. Для того чтобы снять такую, даже мне придётся потрудиться. Молодец дядя!

— Я могу открыть дверь, но сейчас не стану, — сказал Лукичу я. — Завтра этим займусь. А пока вот что, Лукич. Запомни сам и передай другим слугам: никто из гостей не должен знать, что я, как дядя, служу в Коллегии.

Лукич сначала непонимающе нахмурился, а потом охнул.

— Михаил Дмитриевич… Да неужто вы думаете, будто барин…

Я покачал головой.

— Я пока ничего не думаю. Я только что приехал и ни во что ещё не вникал. Мы с тобой поговорим завтра, ты мне расскажешь всё подробно и обстоятельно. А пока проводи нас с Григорием Николаевичем в столовую. Пришла пора познакомиться с родственниками.

В столовой наше появление встретили прохладно.

Три человека, сидящие за столом, дружно посмотрели на нас с Зубовым, и на всех трёх лицах было написано одно выражение: ожидание пакости.

— Меня зовут Михаил Дмитриевич Скуратов, — представился я. — Я прихожусь покойному Николаю Никаноровичу внучатым племянником. А это мой друг Григорий Николаевич Зубов.

— А он кем приходится покойному Николаю Никаноровичу? — басовито осведомилась крепко сбитая дама лет за пятьдесят.

«Вдова надворного советника Варвара Филипповна Стрешнева», — отметил про себя я.

— Никем, — ответил Зубов и подмигнул даме. — А это, если угодно знать, Принцессочка. Она, как ни удивительно, Николаю Никаноровичу тоже никем не приходится.

Зубов потрепал Принцессу по загривку. Собака приветственно зевнула, показав белоснежные клыки.

— Рад знакомству, — пробормотал господин в лакированных ботинках и жилете вишнёвого цвета.

Он был так старательно причёсан, что запах помады от волос распространялся на всю столовую.

«Аполлон Ростиславович, двоюродный племянник», — отметил я.

— Михаил Дмитриевич, родной! — саркастически воскликнула тощая девица в коричневом платье, с рыбьими глазами и стянутыми в пучок волосами. — Наконец-то! Мы так вас ждали.

«Внучатая племянница Зинаида Андреевна… Хм-м, ну при таком дружелюбном характере нет ничего удивительного, что она не замужем».

Относительно ожидания — это была, разумеется, ложь чистой воды. Ждать меня здесь никто не мог, поскольку о моём приезде не сообщалось. Но я решил пока игнорировать сарказм.

— Рад встрече, — невозмутимо сказал я и поклонился.

Аполлон Ростиславович шагнул ко мне, нечаянно наступив на хвост Принцессе. Сам он этого не заметил, зато заметила Принцесса и оскалилась.

Аполлон Ростиславович посмотрел вниз, увидел собаку, потом, очевидно, оценил её размер, потом выражение морды — и отпрянул.

— Какая крупная, — пробормотал он. — И что же это, вы с ней… всюду?

— Она охраняет Мишу от родственников, — сказал Зубов и расхохотался.

Аполлон Ростиславович насупился.

— Мой друг шутит, — пояснил я.

Варвара Филипповна фальшиво рассмеялась и посмотрела на меня уже внимательнее.

— Так вы, стало быть, Михаил Дмитриевич, — протянула она. — Ещё один внучатый племянник покойного Николая… Вы из Сызрани, верно?

— Не совсем. Из Москвы.

— Вы приходитесь Николаю внучатым племянником по материнской или по отцовской линии?

— По материнской. Мы с вами, кажется, тоже приходимся друг другу роднёй.

— Ах, оставьте! — отмахнулась Варвара Филипповна. — Мы тут все, милостивый государь, одна семья, объединённая общим горем.

Вдова придала лицу скорбное выражение.

Между тем пожилая служанка, которую я помнил по прошлому визиту, поставила на стол приборы для меня и Зубова. Мы сели и принялись за ужин. Кормили в доме Николая Никаноровича по-прежнему вкусно.

Все остальные уже поели, Аполлон Ростиславович взялся разливать чай из принесённого служанкой самовара.

— Кстати, коль уж мы заговорили о родстве, — сказал он. — Вот вы, Михаил Дмитриевич, вероятно, приехали выяснить подробности. Так осмелюсь доложить, что мы все, собравшиеся здесь, находимся в отношениях к покойному примерно равных. Я говорю — примерно. Вы, скажем, его внучатый племянник по матери. Я — двоюродный племянник по отцу. Варвара Филипповна — троюродная сестра. Зинаида Андреевна — внучатая племянница. Формально мы все четверо стоим на одной ступени. Как в картах: у всех козыри одной масти и все они биты.

— Интересный расклад, — согласился я. — И кто же сдаёт?