Так что мы пошли пешком. Девушка болтала без умолку: о фильме, о фон Капри, о том, что трагедии значительно лучше комедий, потому что заставляют чувствовать.

Кивая и угукая на автомате, я пытался навести порядок в голове. Под конец фильма на меня навалилась какая-то странная одурь. Мысли немного путались, и никак не удавалось сконцентрироваться на чём-то одном. И ещё меня терзало чувство, будто я забыл нечто важное. Но что⁈

— … котёнок оказался такой подлиза, — прощебетала девушка, и меня кольнуло в висок.

Подлиза? Подлиза. Лиза! Я тряхнул головой. Точно, Елизавета! Как так получилось, что я не смог даже имени её вспомнить? Что за наваждение? С моих глаз будто упала пелена, и я только сейчас заметил, что мы идём по тёмной улочке, где нет ни единого фонаря.

— Михаил Дмитриевич. — Варвара вдруг остановилась на повороте в узкий переулок. — Я должна вам кое-что сказать.

Обернувшись к девушке, я увидел, что она смотрит на меня странным тяжёлым взглядом.

— Я тебя нашёл, Вестник, — рыкающим басом заявила она.

И резким движением ударила меня кулаком в грудь.

Меня швырнуло в переулок шагов на пять, да ещё и протащило по земле столько же. Дыхание вышибло наглухо, и пару секунд я хватал ртом воздух, как рыба. Когда наконец получилось вдохнуть, первой мыслью было: «Девона. Вот и встретились». Рука сама потянулась к поясу и вытянула револьвер.

Девица шла ко мне неспешно, словно прогуливаясь. И вечерний сумрак в переулке мог показаться светлым днём по сравнению с тем мраком, что клубился вокруг неё. Не сомневаясь ни мгновения, я поднял оружие и нажал на спусковой крючок.

Курок сухо щёлкнул.

Раз. Другой. Третий.

— Мясо, — рассмеялось глухим надтреснутым смехом то, что скрывалось под видом девушки. — Оружие против меня бесполезно.

Я выпустил револьвер из пальцев, и он со стуком упал на землю. И попытался создать Глагол. Девона склонил голову набок, будто прислушиваясь.

— Забавно. Мясо пытается обратиться к Слову.

И движением руки развеял контуры силы.

— Вестник тебя оставил, да? — девона ощерился. — Хотя, даже будь он здесь, финал был бы один. Обожаю битое мясо.

Он ускорился, превратившись в размытую тень. Подскочил ко мне, схватил, будто мешок, и швырнул в стену. С такой силой, что у меня из глаз посыпались искры.

Девона медленно подошёл ко мне, явно любуясь на мои попытки подняться и создать хоть крохотный Глагол. Сила из резерва не желала идти наружу, и вместо атакующего заклятия у меня выходили только жалкие пшики.

— А теперь пришла пора поужинать.

Он открыл рот с несколькими рядами чёрных, острых, как гвозди, зубов.

— Обожаю жрать мясо, пока оно живо и кричит. Пожалуй, начну с твоих ног.

Бац!

Кулак ударил прямо в пасть девоны. Осколки зубов полетели во все стороны будто праздничный фейерверк. Вот только бил не я, а вернувшийся Захребетник. Он перехватил контроль и бодро вскочил на ноги.

— Привет, дружище! — он рассмеялся. — Я тоже рад тебя видеть. Ты разве не знаешь, что ужин надо отдать врагу?

Захребетник схватил девону за шкирку и принялся швырять его в стены домов, точно так же, как пару минут назад он швырял меня.

— А-а-а-а! — девона взвыл. — Ты не простой Вестник! Ты…

Бац!

Захребетник швырнул его снова. Девона прилип к стене и вдруг резко пополз по ней вверх.

— Куда⁈ Стоять!

Захребетник подпрыгнул и сбил его ударом ноги на землю.

— Что же ты уходишь, не попрощавшись? Мы ещё не закончили!

И принялся месить девону кулаками, словно повар тесто.

— Отпуфти! Я дам ва февя фыкуп! — прогнусавил девона разбитым ртом.

— Выкуп? — Захребетник остановился. — Что ты можешь дать, стигийская грязь?

— Фсё! Я отдам тебе фсё!

— Чтобы отдать всё, надо иметь всё, — задумчиво отозвался Захребетник. — А у тебя нет ничего.

Он схватил его за горло и поднял над землёй.

— Отправляйся в небытие, проклятый. Здесь нет тебе места.

И выдохнул в его перекошенное лицо огнём.

Девона вспыхнул разом, как свечка. На землю посыпалась сажа, и нечисть растаяла чёрным дымом.

— Вот и всё, Миша.

Захребетник отряхнул ладони. И я почувствовал, что боль отступила, рёбра не отзываются на каждое движение, будто меня никто сегодня не швырял и не бил.

— А теперь можно и домой. Кстати, чего тебе «Олимпик» не понравился? Хороший фильм, душещипательный.

«Так ты всё это время рядом был?» — Я едва не задохнулся от возмущения.

— Конечно. Когда охотятся на живца, нужно очень внимательно следить за приманкой.

«А что же ты раньше не явился⁈»

— Ой, не вопи, — он поморщился. — Во-первых, всё же хорошо закончилось. Во-вторых, мне нужно было убедиться, что это именно девона. А в-третьих, — он многозначительно выдержал паузу, — это тебе урок на будущее. Не надо провожать домой малознакомых девиц.

Следующие дни на службе прошли в бумажной волоките. Мы писали бесконечные отчёты и рапорты, устанавливали личности колдунов из банды Наставника и отрабатывали их связи.

В четверг под конец рабочего дня меня вызвал Корш.

Я удивился — уже был у него сегодня и думал, что мы обсудили все насущные вопросы.

Когда, постучав в дверь кабинета, я не услышал ответ, удивился ещё больше. Постучал снова, громче.

— Входи, — донёсся голос Корша.

Я вошёл. И увидел, что начальник не сидит за столом, а стоит у окна, сцепив за спиной руки. Ещё одна неожиданность — никогда прежде Корш меня так не встречал.

— Присядь, Миша, — не оборачиваясь, глухо проговорил он.

— Что-то случилось, Иван Карлович?

Присаживаться я не спешил. Таким Корша ещё не видел и решил, что надо быть настороже.

— Увы.

Корш долго молчал. Потом глубоко вздохнул, как будто набирался сил. Обернулся, посмотрел мне в глаза и сухо, раздельно произнёс:

— Твой дядя Николай Никанорович Егоров скоропостижно скончался.

— Земля тебе пухом, Сыч, — горько сказал Корш. — Понимал я, что ты уже немолод и что когда-нибудь придётся. Но… Эх, да что тут говорить.

Мы подняли бокалы, на дне которых плескался коньяк. Выпили, не чокаясь.

В голове у меня мелькнула мысль, что никогда прежде на службе алкоголь я не употреблял. Мысль была дурацкая, и возникла она, должно быть, потому, что весть, услышанную от Корша, я пока ещё не осознал в полной мере.

Дядя умер. Его больше нет… Да ну, ерунда какая-то.

Недели не прошло, как я получил от него письмо! Он ни на что не жаловался. Словом не обмолвился, что плохо себя чувствует…

— Дядя ни на что не жаловался, — сказал я.

Корш развёл руками.

— Он бы не стал жаловаться, даже если бы был серьёзно болен. Для чего ему тебя беспокоить?

— Если бы он действительно серьёзно заболел, сообщил бы, — упрямо повторил я.

Корш вздохнул.

— Я понимаю, Миша, тебе сейчас тяжело. За тебя говорят эмоции. Но…

— Нет, Иван Карлович. Это не эмоции.

Я поднялся на ноги, прошёлся по кабинету. И понял вдруг, что скорбь действительно притупилась, отошла на задний план. Случилось это благодаря Захребетнику, или же я сам сумел взять себя в руки — не знаю. Но заговорил спокойно и твёрдо.

— Четыре дня назад я получил письмо от дяди. Совершенно обычное письмо, такое же, как всегда! Он шутил, спрашивал, как у меня дела. Сетовал на провинциальную скуку и обещал, что в конце сентября приедет в Москву развеяться, а заодно навестить меня.

— Вот как? — Корш тоже собрался. Взгляд его знакомо заострился. — Николай Никанорович собирался приехать?

— Да. Он не был болен и совершенно точно не собирался умирать! Прошу прощения, Иван Карлович, от кого вы узнали о его смерти?

— Мне сообщили из Госуправления. Как ты знаешь, с некоторых пор меня весьма интересует их деятельность. Моему источнику можно доверять. Кто-то из родственников Николая Никаноровича сообщил на службу — интересуясь прежде всего суммой, которую управление выделяет на похороны. Ну и, разумеется, адресом, на который следует отправить прошение о получении компенсации.