— Ай, какие! — цокали языками зеваки, не подходя, впрочем, ближе трёх шагов.

— Лёнька, — сказал Борис, приподнимая очки.

— Вижу, — сказал Леонид, сдвигая свои.

— Кто это? — спросил я.

— Снежные барсы, ваше высокоблагородие, — в один голос отозвались близнецы.

— Снежные барсы? — изумился я. — А откуда они тут взялись? И разве они не должны быть белыми?

— Должны. Только эти молодые совсем.

— Можно сказать, ещё котята. Белые они на снегу в горах, а тут вон какая пыль да жара! Не привыкли зверёныши к такому солнцу.

— Щурятся, бедняжки…

— А откуда взялись, это мы сейчас выясним.

— Эй, почтенный! — в один голос обратились близнецы к горцу.

И, синхронно перемахнув отделяющий их от продавца прилавок, подошли к нему.

— Откуда у тебя эти звери?

Горец заговорил. Юнус, увязавшийся на базар с нами, выступал в качестве переводчика.

Выходило вот что: ещё весной в горах объявился богатый человек, чужестранец. Обещал: излови живого барса, привези в Самарканд — заплачу столько, что внукам твоим хватит. Горец четыре месяца лазил по такому камню, где и архары плачут, изловил аж целых трёх котят! Вёз их через два перевала, кормил бараниной, которую сам не ел. А богатый человек куда-то запропастился. В гостинице говорят — съехал. И теперь у горца нет ни денег, ни баранины, зато есть звери, которые жрут в день больше, чем вся его семья, и которых никто не покупает, потому что кому они нужны? Небось, не ишаки и не лошади.

— А ведь «чужестранец» — это наш англичанишка, ваше высокоблагородие, — негромко сказал Борис.

Я кивнул.

— Да. Видимо, он.

«Съехал богатый человек, — хмыкнул Захребетник. — Ну что ж, можно и так сказать».

Между тем барсята в клетке, глядя на нас круглыми, дымчато-голубыми, совсем ещё детскими глазами, вдруг принялись жалобно мяукать — как будто умоляли выпустить. Потом они увидели Принцессу. Но вместо того чтобы зашипеть, принялись тыкаться в железные прутья лбами. А пищали теперь до того страдальчески, что сердце кровью обливалось.

Принцесса подошла, обнюхала клетку и обернулась ко мне с видом крайнего неодобрения. Мол, детёнышей держат на жаре, в крошечной вонючей конуре, да ещё наверняка некормленых — это, по-твоему, порядок, хозяин?

— Михаил Дмитриевич, — начал Борис проникновенно.

— У матушки в программе из крупных хищников только Зита и Гита, — подхватил Леонид.

— Ещё Самсон, но он старенький. Пасть разевать и то ленится. А медведи не в счёт, их у всех полно.

— А снежных барсов ни в одном цирке нет!

— Матушка нам за них что угодно простит. Даже Зиту и Гиту.

— Да и жалко котят, ваше высокоблагородие. Вы поглядите, как мучаются. Дозвольте купить и с собой взять!

— Ну и что, что они по пять фунтов каждый? Так-то — совсем малыши, только-только от мамки оторвались.

— А мы со зверьём обращаться умеем. Довезём до Самары в лучшем виде, не сомневайтесь.

— Мешать они не будут, уж мы позаботимся.

— Вы их и не заметите даже!

Барсята, будто сообразив, что речь идёт о них, замяукали ещё жалобнее. Впрочем, я выкупил бы зверёнышей у горца без мяуканья и без уговоров близнецов. Видеть страдающих на жаре в тесной клетке малышей было невыносимо.

— Сколько стоят твои звери? — обратился я к горцу.

Тот, напряжённо прислушивающийся к разговору на незнакомом языке, обрадованно заговорил, что чужестранец обещал за барса тысячу рублей. Но нам он, так и быть, отдаст за девятьсот всех троих.

— Так это тебе чужестранец за большого барса тысячу обещал, — немедленно воспользовался возможностью поторговаться Захребетник. — А ты маленьких притащил!

Горец на это горячо ответил, что три больше, чем один, а он отдаёт дешевле. А что маленькие, так это ничего, они же вырастут. Восемьсот пятьдесят, так и быть.

— А сколько они мяса сожрут, пока вырастут? Восемьсот!

Близнецы, пока Захребетник торговался, обсуждали другой вопрос.

— Деньги мы Михаилу Дмитриевичу, как в Москву вернёмся, отдадим. Там у нас припрятано на чёрный день, должно хватить. А вот матушка троих зверей может и не взять, — озадаченно пробормотал Борис.

— С двумя-то возни полно, — подтвердил Леонид. — И прокормить, опять же…

— Да только неужто третьего этому дикарю оставлять? А если он его ещё месяц продать не сможет? Загнётся детёныш как пить дать.

— Забираем всех, — перехватив управление, оборвал я и близнецов и Захребетника. — А деньги мне отдавать не надо, берегите дальше на чёрный день.

Я выложил за барсов последнюю названную горцем цену — тот от радости едва не взлетел к небу без всяких крылатых туфель, — и Распашные забрали клетку.

Прежде всего они озадачились покупкой новой, попросторнее. Пока торговались за неё, я слушал ворчание Захребетника.

«Ну и куда ты денешь третьего барса, если мадам Распашная откажется его взять?»

«А мы его в Самару не потащим. Отвезём в горы и выпустим, пусть гуляет на воле».

«Угу. А сколько до тех гор добираться, ты знаешь? Тут только до предгорья почти сотня вёрст! А до мест, где барсы водятся, ещё больше. Тебе напомнить, во сколько завтра уходит поезд? Или, может, напомнить, когда придёт следующий?»

Н-да, об этом я как-то не подумал…

«Ладно, — сжалился Захребетник. — Я за тебя подумал. Подаришь котёночка Елизавете Фёдоровне. Обрадуется, небось, не меньше, чем мадам Распашная. И про сувенир из Самарканда думать не надо».

«Да ты с ума сошёл? — охнул я. — Зачем Лизе снежный барс? Это сейчас он котёнок, а вырастет-то в хищника!»

«Об этом не беспокойся, разберусь. Тащи с собой всех троих. Дамам — подарки, зверятам судьба, а нам развлечение на весь обратный путь. Представляю лицо проводника в вагоне первого класса!»

Захребетник довольно расхохотался.

Последний вечер в Самарканде прошёл в сборах. Двор Юсуф-бая был уставлен чемоданами, саквояжами и свёртками. Захребетник тоже не остался в стороне. Он перехватил управление и лично занялся упаковкой дынь. Их он купил на базаре аж пять штук, и каждая была размером с хорошего поросёнка.

— Так, стружку сюда, — устраивал он очередную красавицу в ящик, приобретённый по случаю. — Каждую отдельно, чтобы бочок к бочку не прижимался. Дыня, Миша, это тебе не картошка, она обращения уважительного требует.

«Зачем нам столько⁈ Мы их и так уже сколько съели».

— Всё рассчитано, Миша, — Захребетник зарыл дыню в стружку, словно огромное яйцо. — Одна Коршу, одна Ирине Харитоновне, одна твоему отделу, одна Зубову.

«А пятая?»

— А пятую мы сами съедим, без никого.

Скворец Мирза, словно чувствуя наш отъезд, сидел нахохлившийся и вздыхал, вторя близнецам. Господа Распашные к вечеру заметно скисли и явно тяготились отъездом.

— Жаль, что такая короткая командировка, — грустил Борис.

— Красивый город, и люди душевные, — соглашался Леонид.

— Могу поговорить с Максимом Максимовичем, — предложил я. — Штат ему как раз расширяют, переведётесь в Самаркандское управление.

Близнецы переглянулись.

— Нет-нет, Михаил Дмитриевич!

— Мы под вашим началом служить хотим.

— С вами не соскучишься, — пояснил Борис.

— А тут без вас через месяц опять тишина настанет, — кивнул Леонид.

— Ну, раз так, отбой, господа. Нам вставать рано, поезд в семь утра.

Устроившись на своём месте на айване, я почувствовал, что здорово вымотался за день. Глядя через полуприкрытые веки на звёзды, я погружался в дремоту и думал о скором возвращении в Москву.

«Так. Миша. А где близнецы?»

«Как это где? Спят уже, наверное».

Я приподнялся на локте и увидел два тела, укрытые одеялами. Вот только лежали они подозрительно тихо и неподвижно. Но стоило мне встать и подойти поближе, как обман раскрылся: под одеялом лежали свёрнутый халат, подушка и, для убедительности, сапоги.

— Сбежали!

«Ну а я о чём», — Захребетник угукнул.