Я скрипнул зубами.

— Неприятно, — кивнул Корш. Он ещё сильнее нахмурился. — У Николая Никаноровича ведь нет прямых наследников?

— Насколько я знаю, нет. Он, по-моему, и женат никогда не был. Все родственники — плюс-минус такие, как я, седьмая вода на киселе.

— Архив, — сказал вдруг Корш.

Я удивился.

— Что, простите?

— Бумаги твоего дяди. До сих пор я думал, что его смерть — следствие естественных причин, человек он всё-таки немолодой. Но теперь, когда ты сказал, что Николай Никанорович собирался приехать в Москву… — Корш покачал головой. — Я тебе об этом не говорил, и он, насколько понимаю, тоже. И не только лишь в силу скромности, а просто потому, что за долгие годы отвык болтать о службе с кем бы то ни было. Твой дядя, Миша, когда-то ворочал очень серьёзными делами в Госуправлении. И даже после того, как вышел на пенсию, продолжал интересоваться многим. Его архив может содержать весьма интересные документы… Немедленно отправляйся к нему. Мы должны получить архив раньше, чем до него доберётся Госуправление.

— Сколько там бумаг?

— Полагаю, достаточно, чтобы десятка полтора людей в трёх губерниях потеряли сон. Сыч всю жизнь собирал этот архив. Донесения, письма, газетные вырезки, копии рапортов… Только поезжай не как сотрудник Коллегии, а как частное лицо, наследник Николая Никаноровича. Ты имеешь на это такое же право, как прочие его родственники. А они, судя по тому, что успели озаботиться суммой компенсации, в дом твоего дяди уже слетелись. — Корш вздохнул. — Запомни, Миша: родственники, алчущие наследства, это худший вид сыщиков. У них полно времени и совершенно нет совести.

Служебные дела я вновь перепоручил Соболеву. Софья Андреевна взяла билет на поезд до Тамбова, он отправлялся в десять часов вечера. Шёл со всеми остановками, но зато сегодня, а не через два дня. Дома я быстро собрался в дорогу — в последнее время это стало делом привычным.

Я прощался с Ириной Харитоновной и уже попросил её передать привет Зубову — он так рано домой не приходил, — когда на крыльце раздались знакомые шаги и в замке повернулся ключ.

Узнав, куда я собрался, Зубов объявил, что поедет со мной.

— Наследственные дела, Миша, это такая морока, что тебе непременно понадобится поддержка товарища, — объявил он. — Ты со мной в Архарово ездил, папеньку в чувство привести помог — так неужто я тебя брошу в такую минуту? Обожди, я быстро соберусь.

Спорить я не стал. Во-первых, знал, что бесполезно, а во-вторых, вдруг понял, что присутствию Зубова буду рад. Как любой хороший друг, он чувствовал моё настроение и знал, когда мне без поддержки не обойтись.

Пока Зубов собирал вещи и писал записку своему полковнику, я в ожидании рассеянно трепал по холке Принцессу.

Когда Зубов объявил, что готов и направился к двери, Принцесса его обогнала и встала впереди, демонстрируя намерение выйти из дома вместе с нами.

— И что это значит? Хочешь сказать, что одних ты нас не отпустишь? — спросил я.

Отвечать Принцесса не стала. Она просто толкнула дверь лбом.

Я развёл руками.

— Ну ладно, что с тобой делать. С извозчиком сама будешь договариваться!

Извозчик, к счастью, попался знакомый, меня и Зубова он возил уже не раз. Знал, что на чаевые мы не скупимся, и против присутствия в пролётке Принцессы не возражал.

Но пока я ждал Зубова, а потом мы вместе ловили извозчика, времени прошло довольно много. В итоге на вокзал мы прибыли за минуту до отправления поезда, по перрону бежали и вместо своего вагона первого класса запрыгнули в четвёртый, уже на ходу. Потом мы шли через весь поезд к своему вагону, пассажиры изумлённо смотрели на Принцессу, а она, уже привычная к путешествиям, невозмутимо помахивала хвостом.

Проводник в вагоне первого класса оказался большим любителем собак и Принцессе обрадовался. С неудовольствием он смотрел на Зубова — прорвавшегося в поезд без билета. Но денежная сумма, покрывшая стоимость билета вдвое, этот вопрос уладила быстро. Зубов разместился в свободном купе по соседству со мной. Проводник улыбался Принцессе шире, чем едущим в том же вагоне дамам, и до места мы добрались с полным комфортом.

Вечером следующего дня я постучал в двери знакомого особняка.

Старый камердинер дяди за то время, что мы не виделись, постарел ещё больше. Он сгорбился, осунулся, под глазами набрякли мешки.

На нас с Зубовым камердинер вначале посмотрел хмуро, но потом узнал меня и ахнул.

— Михаил Дмитриевич! Вы ли?

— Я, Лукич, я.

— Ух как возмужали — не узнать! Были-то юнец юнцом, а нынче… — Лукич всплеснул руками. — Вот что значит служить в Госуда…

— Т-с-с! — Я прижал к губам палец. — В доме есть кто-то, кроме тебя?

— А как же. — Лукич послушно понизил голос. — Поверите, Михаил Дмитриевич, я глазом моргнуть не успел, как слетелись! Откуда только узнали?

Я пожал плечами.

— От доктора, вероятнее всего. Ты ведь вызывал его?

— Послал за доктором, а как же. Когда Николай Никанорыч… — Лицо Лукича вдруг скривилось, в глазах показались слёзы. — Михаил Дмитриевич! Беда-то какая.

Старик горько разрыдался.

Я привлёк его к себе, забормотал успокаивающие слова. Понял вдруг, что он невысокого роста. Мне казалось, что выше…

«Это просто ты здоровый стал, — буркнул Захребетник. — Полтора года здесь не был».

— Извиняйте, Михаил Дмитриевич, что я так, — опомнившись и отстранившись от меня, пробормотал Лукич. — Как увидал вас, так прямо душа перевернулась! А то ж с этими-то, — он махнул рукой себе за спину, — разве же есть о чём разговаривать?

— Гхм. «С этими», значит… Вот что, Лукич. Проведи-ка нас пока к себе, на ту половину, где слуги живут. Не докладывай никому, что я приехал.

Вслед за Лукичом мы с Зубовым и Принцессой тихонько прошли в его комнату — небольшую, но чистую, аккуратно прибранную.

Лукич усадил нас с Зубовым на стулья, сам присел на кровать.

— Хоть родного человека увидал наконец, — пробормотал он. — Барин вас, Михаил Дмитриевич, уж так любил, так вами гордился! Мы со Степанидой господина доктора попросили, чтобы письмо вам отписал, сами-то неграмотные. Получили, стало быть?

— Получил, — не стал усложнять ситуацию я. — Видишь, сразу приехал.

Лукич тепло улыбнулся. И тут же всполошился.

— Ох, да что же это я расселся? Сейчас Степаниду кликну, чтобы чаю подала. Уж она рада будет! Да вы с вашим другом и голодные, поди, ведь только что с поезда? В столовой как раз ужинают.

Зубов при этих словах оживился, но я сделал ему знак: не встревай. За полчаса с голоду не помрёшь.

— Подожди с ужином, Лукич. Сначала расскажи, что тут у вас происходит. Это важно.

Услышав слово «важно», Лукич подобрался и сдвинул брови. Не зря он столько лет прослужил у дяди — чиновника Государевой Коллегии, в интонациях разбирался хорошо.

— Да что происходит, Михаил Дмитриевич? — Старый слуга вздохнул. — Слетелись, проклятые — барин, царство ему небесное, ещё остыть не успел. И сразу, как вошли, принялись наследство делить. Наперебой рассказывают, кто из них барина больше любил и больше о нём заботился… Слушать противно, тьфу! Как на духу, Михаил Дмитриевич — ежели кто из них и приезжал когда в гости, то разве что затем, чтобы убедиться, что барин ещё не помер. А нынче прямо соловьями разливаются. Третий день здесь торчат, будь они неладны! Мы со Степанидой с ног сбились им прислуживать. Аполлон Ростиславович ещё и с лакеем прибыли.

— Так. А сколько всего народу в доме? Расскажи мне о каждом.

Лукич принялся рассказывать.

— Прежде всего, стало быть, вдова надворного советника Варвара Филипповна Стрешнева, троюродная сестра барина по отцу. Потом Аполлон Ростиславович, двоюродный племянник, служит по торговому ведомству. И внучатая племянница Зинаида Андреевна, незамужняя девица двадцати девяти лет. Барин ещё когда говорил, что с этаким нравом замуж ей нипочём не выйти, и как в воду глядел.