— Покойный, — фыркнула Варвара Филипповна. — Покойникам это всегда удавалось лучше всех.

— А я говорю, — не пожелал замолкнуть Аполлон Ростиславович, — что формальность есть формальность, а из всех нас четверых ближе всего дядюшке был я. По крайней мере, он мне это однажды сам сообщил.

Он умолк, ожидая, видимо, что мы начнём возражать. Но мы не возражали, и Аполлон Ростиславович продолжил:

— Когда я приезжал к нему на именины, он мне сказал: «Ты, Аполлон, один меня понимаешь». Так и сказал, слово в слово! Хотя в завещании, конечно, навряд ли упомянуто что-либо подобное.

— Вы, сударь, к барину на именины приезжали восемь лет назад, — смиренно обронил Лукич, стоящий у дверей. — И с тех пор не показывались.

Аполлон Ростиславович сделал вид, что не услышал.

Варвара Филипповна решила, видимо, что пора брать дело в свои руки. Она поставила чайную чашку на блюдце и объявила:

— Вот что, милостивые государи. Я старше вас всех. Я вдова надворного советника, уважаемого человека. А вы, Аполлон Ростиславович, лакированные ботинки носите — в ваши-то годы. Вот скажите на милость, господа, — разве же может этот прекрасный дом и всё хозяйство отойти к человеку в лакированных ботинках?

— Варвара Филипповна! — сказал Аполлон Ростиславович, покраснев так, что даже вишнёвый жилет стал как будто малиновым.

— Я к тому, — не смутилась вдова, — что хозяйство требует рук. И прежде всего женских. А от вас, сударь мой, супруга сбежала с заезжим гусаром.

Зубов фыркнул в усы и поспешил налить себе чаю. Аполлон Ростиславович обвёл столовую взглядом утопающего, но быстро приободрился — остановил этот взгляд на Зинаиде Андреевне.

— А у неё супруга вовсе никогда не было! — ткнув в родственницу пальцем, воскликнул он. — Даже и не сватался никто.

— Это свидетельствует прежде всего о моей скромности и добродетели! — взвилась Зинаида Андреевна. — О том, что наилучшей хозяйкой этого дома буду я! Я и о дядюшке всегда заботилась — в отличие от вас.

— Каким же образом, позвольте узнать? — ехидно встряла Варвара Филипповна.

— Я каждый год посылала ему рождественские открытки, в которых неизменно осведомлялась о здоровье.

— По десять копеек штука, с напечатанной маркой, — проворчал себе под нос Лукич. — Самые наидешёвейшие!

— Удивительно, что при такой заботе вы не уберегли дядюшку от апоплексического удара, — фыркнул Аполлон Ростиславович.

Теперь побагровела Зинаида Андреевна и повернулась ко мне.

— А вы, Михаил Дмитриевич? — прошипела она. — Как давно встречались с дядюшкой вы? Мы-то все, по крайней мере, находились здесь, в том же городе. Как говорится — где родился, там и пригодился. А вы в столице проживаете.

— Да-да! — немедленно поддержала родственницу Варвара Филипповна.

— Именно! — подтвердил Аполлон Ростиславович.

Обнаружив покушение на свои ряды в лице нового претендента, родственники забыли о внутренних распрях.

— Где вы были всё это время, позвольте узнать?

— Лично я сегодня впервые услышал о вашем существовании!

— Имейте в виду — ваше право наследования мы оспорим.

Визгливые голоса родственников, направленные на меня, Принцессе не понравились. Она вскочила на ноги и зарычала.

В столовой тут же наступила тишина.

— Спасибо, Пуся. — Я погладил собаку. — А вам, господа, предлагаю не сотрясать воздух попусту. Давайте просто дождёмся оглашения завещания. Поверенный прибудет завтра, Лукич? Верно я понял?

— Верно, Михаил Дмитриевич. — Лукич поклонился. — Завтра прямо с утра прибудет.

— Ты же, старый негодник, говорил, что он болен⁈ — возмутился Аполлон Ростиславович. — Что ты перед обедом посылал к нему?

— Перед обедом был болен. А к вечеру выздоровел, — не скрывая насмешки, ответил слуга.

Ночевал я в той же комнате, что и полтора года назад.

— Никого сюда не впустил, — горделиво доложил Лукич. — Сказал, что печка дымит. Вас дожидался.

— Спасибо, — улыбнулся я.

Мне не терпелось осмотреть кабинет дяди, но заниматься этим сейчас я опасался. Слетевшиеся родственники пристально наблюдают как друг за другом, так и за мной. Провоцировать новый скандал не стоит. Проникнуть в кабинет не сумеет никто, кроме меня — Захребетник уверенно сказал, что магов среди собравшихся нет, — а у меня время ещё будет.

Проснулся я рано. Оделся, окликнул встрепенувшуюся Принцессу, прошёл через спящий дом и с заднего крыльца спустился в сад.

Он оказался небольшим и не слишком ухоженным. Дорожки здесь подметали, сорняки на клумбах выпалывали, но яблони и вишни росли вольно, как придётся. В глубине сада я заметил беседку и направился к ней.

Обычная садовая беседка: четыре резных деревянных столбика держат четырёхскатную крышу. Пролёты между столбиками были зашиты крест-накрест тонкими рейками, по рейками вился дикий хмель. Листья уже начали желтеть, но пока держались, не облетали.

Посреди беседки стоял круглый стол. Плетёные кресла были отодвинуты, одно вовсе валялось на боку.

«Не успели прибрать», — пробормотал я.

«Или у слуг рука не поднялась, — вздохнул Захребетник. — Дядю твоего они любили. Не смеют прикасаться к тому, что окружало барина в последние минуты».

Я надел «регента». И нахмурился — магический фон в беседке определённо присутствовал.

Я поднял перевёрнутое кресло, положил на сиденье оброненную подушку. Уже знал от Лукича, что садовник нашёл дядю ранним утром за этим столом. Николай Никанорович сидел, уронив голову на руки, и сначала садовник решил, что он спит. Лишь подойдя ближе, понял, что это не сон. Прибывший вскоре доктор сказал, что дядя умер ещё ночью, и причиной смерти объявил апоплексический удар.

Собственно, а что ещё мог сказать доктор? Он-то не видел магических следов на кресле!

«Так эти следы ничего ещё не значат, — буркнул Захребетник. — Быть может, твой дядюшка сам колдовал. И, кстати, запросто может быть, что от того и умер — не справился с каким-нибудь сложным заклятием».

Я покачал головой.

«Чушь. Дяде было семьдесят лет, а не семнадцать, и большую часть жизни он работал с заклятиями. Уверен, что дядя прекрасно понимал, какое колдовство ему по силам, а какое нет. Уж чего-чего, а опыта этому человеку было не занимать. Кроме того, посмотри внимательнее. Магические следы остались только на кресле».

«Ну, правильно. Где сидел, там и остались. На нём самом следы тоже наверняка присутствовали, но не вытаскивать же уважаемого человека из могилы, чтобы удостовериться?»

«Ты не понял. Смотри, — я тронул кресло. — Магия осталась только здесь. Ни на столе, ни на полу — нигде больше нет следов».

«Ну и что это значит?»

«Пока не могу сказать. Нужно определить, что это была за магия. Сам я не вижу, фон слишком слабый».

Захребетник издал тоскливый звук.

«А я, значит, должен всё бросить и разглядывать? Три дня прошло, Миша, поимей совесть! Странно, что хотя бы такой фон остался».

«Вот именно, что он остался. А значит, заклятие было сильным. И вот это действительно странно, это ещё один факт в копилку подозрений! Ну посмотри, что за магия, жалко тебе?»

Захребетник, ворча, принялся изучать следы. А я рассматривал беседку. Хотя быстро убедился, что в ней нет ничего примечательного, кроме стола — я никогда прежде подобных не видел.

Вместо ножек стол опирался на обрезок толстого ошкуренного бревна, а круглая столешница была выполнена в виде циферблата: по периметру вырезаны цифры от единицы до двенадцати, центр украшали минутная и часовая стрелки. Минутная стрелка указывала вверх, часовая вниз. Шесть часов.

Интересная конструкция. И, пожалуй, неожиданная — не замечал я за дядей тяги к экзотической мебели. Хотя в то, что он любил здесь отдыхать, верю охотно. Немало часов, должно быть, провёл Николай Никанорович, сидя за этим столом с книгой и чашкой чая…

Принцесса вдруг предупреждающе зарычала. Я обернулся, но никого не увидел.

«Не туда смотришь, — буркнул Захребетник. — Подглядывают из-за кустов. Вон из-за тех».