— Михаил Алексеевич, в полицию звонить? — Люба говорила тихо, одними губами, продолжая улыбаться стеклу. — Я ж не знаю, шо им можно, шо нельзя. Крыльцо общее.

— Не звонить. Полиция приедет через сорок минут и попросит их не шуметь, а они за эти сорок минут снимут, как к нам едет полиция.

— Я выйду, — Саня уже стоял у двери, умытый, с мокрой чёлкой. — Мих, я с ними поговорю. Я умею с такими, я их с барахолки знаю, таких.

— Куда ты. Ты им скажешь три слова, а они из них сделают десять, для газеты. Стой здесь. Я сам.

Я обошёл стойку, попросил Любу отойти, повернул защёлку и вышел на крыльцо, закрыв дверь за собой плотно, до щелчка.

Снаружи было холодно, по-октябрьски, с ветром с проспекта, в халате я это почувствовал сразу. Четверо стояли полукругом, камера смотрела мне в лицо с расстояния в метр. Я заговорил первым, раньше, чем кто-то из них набрал воздуха.

— Доброе утро. Что у вас здесь происходит?

Вопросы у них были заготовлены под мои оправдания, а на встречный вопрос заготовки не нашлось, поэтому начали они все разом.

— Правда ли, что вчера в ваш пет-пункт привезли выставочного зверя третьего уровня, а сегодня утром он лысый?

— Правда ли, что укол ему делала врач, которая раньше работала в структурах Синдиката?

— У вас лицензия до второго уровня. Зверь третьего. Вы это подтверждаете? — левый телефон на палке качнулся ко мне.

— Сколько он стоит, восемь миллионов или двенадцать? Нам назвали две цифры.

— Вы будете платить владельцу? Клиника застрахована? — правый не дал мне и секунды.

Я слушал, не перебивая, глядя на каждого, кто говорил. Камера спросила про лысого. Красная куртка спросила про Смолину, причём сказала точно, «в структурах Синдиката», с чужих слов на бегу так не скажешь. Левый телефон спросил про лицензию, правый про деньги, и правый же про страховку. Порядок я запомнил. Ничего в нём не торчало: зверь, врач, лицензия, цена, кто платит. В таком порядке пишут готовую заметку.

Когда они замолчали, ветер снова стал слышен.

— Клиника комментариев не даёт, — я сунул руки в карманы халата. — На крыльце не снимать. Приём с десяти.

Я повернулся и зашёл внутрь. Доводчик закрыл за мной дверь. Стук начался снова, но уже без азарта.

В приёмной я прислонился к стойке спиной и дал себе ровно одну минуту. Я считал по часам над дверью.

Они знали про зверя. Знали уровень. Знали, что укол делала Смолина, знали про Синдикат, а этого в интернете нет, Смолина о себе в сетях не пишет ничего. Знали про наш потолок по лицензии, второй уровень: это в реестре висит, но надо знать, где смотреть. Знали цену, две цифры, спрашивали, какая из них верная, как будто я должен был поправить. Всё это они знали с утра субботы, когда за зверем ещё никто не приехал.

Инна Львовна с паспортом и мужем пока не появлялась, Люба с девяти дважды набрала номер из журнала, дважды послушала гудки. А я ещё вчера за ужином думал, что приедет она с утра, как обещала.

Четверо на крыльце не могли узнать про лысого зверя раньше, чем его увидела Ксюша. Это означало одно. Историю им сложили вчера вечером, целиком, с лицензией и с ценой, когда зверёк ещё сидел в клетке, блестя на всю шубу. Сложивший её точно знал, что к утру блестеть он перестанет.

Я вспомнил статью про живодёрню, пустую приёмную после неё, Панкратыча с багровым лицом в дверях. Тогда мы выкрутились прямым эфиром с мангустом на столе, но тогда у меня хотя бы не было лысого зверя третьего уровня в стационаре с пустой графой «владелец» в чипе.

Минута кончилась. Я оттолкнулся от стойки.

— Михаил Алексеевич, — Люба подобрала с пола полотенце и теперь держала его в обеих руках, прижав к груди. — У них же на палках телефоны. Они и через стекло всё снимут, шо ни делай. И Феликса снимут, и Пухлежуя.

— Пусть снимают, — я оттолкнулся от стойки. — Нам скрывать нечего.

Смолина приехала в половине десятого, Петрович на пять минут позже. К десяти мы сидели в ординаторской втроём, а Люба за дверью принимала первых записанных, повторяя каждому, что крыльцо общее, а ругаться на нём не надо. Четверо с крыльца никуда не ушли. Люба докладывала об этом через каждые десять минут, приоткрывая дверь на ладонь.

Петрович раскладывал пух из пакета на предметном стекле, по щепотке, зубочисткой, отодвигая каждую от предыдущей на сантиметр. Ксюшин пакет он вскрыл ножницами по краю, не трогая узла. На столе перед ним лежали мои три волоска, к ним он пока не притронулся.

— Они одинаковые, — сказал он, глядя в лупу. — Пух с лежанки, пух с пола, пух с халата. Полоса на одной высоте. Чем бы это ни было, оно сработало по всей шкуре разом.

Смолина взяла у него лупу без спроса. Она смотрела на волос дольше, чем смотрел я, молча. Два раза она повернула стекло к окну, к свету, один раз поднесла к самым глазам, без лупы. Потом она положила лупу на стол и выпрямилась.

— Это не лекарство, — произнесла она. — Это закладка.

— Что такое закладка? — спросил я, хотя слово мне уже не нравилось.

— Реагент. Он сидит в кристалле, в самой решётке, и ничего не делает. Он спит. Можно кормить зверя, мыть его, возить на выставку, и ничего не будет, пока в кровь не придёт препарат. Стандартный. Любой препарат от вздутия, в этой группе их четыре, и все четыре его будят. Тогда он идёт по волосу от корня, с кровью, и гасит кристалл, слой за слоем, вот так, — она показала ногтем полосу на волосе. — Двое-трое суток зверь ходит и блестит, а когда муть доходит до середины стержня, кристалл отходит от корня, и шуба осыпается за одну ночь. Зверь здоров. Шерсть отрастёт месяца за три, обычная, серая, кристаллов на ней уже не будет. На выставку такой зверь не поедет никогда.

Петрович перестал раскладывать пух.

— Вы это видели, — проговорил он без вопроса в голосе.

— Видела, — Смолина не отвела глаз. — Два раза. Такое делали под выставки, конкурентам, за два дня до показа. Хозяин сам привозил зверя к своему врачу со вздутием, врач сам колол, и после этого хозяин не мог никому ничего предъявить, потому что укол был правильный. Подробностей я сказать не могу. У меня бумага.

— Какая бумага, Екатерина Андреевна?

— Бессрочная, Михаил Алексеевич. Вы же знаете.

Я знал. Про эту бумагу она сказала ещё на собеседовании. Я ни разу не спрашивал, что под ней, сейчас тоже не собирался. Сейчас мне нужно было другое.

— И доказать это нельзя, — сказал я. — Зверь здоров, укол стандартный, препарат из нашего же шкафа, у нас на него есть накладная, а у них есть видео, где ваша рука и наша игла.

— Можно.

Она сказала это так, как говорила «несварение» вчера: буднично, не поднимая голоса. Лишнее подтверждение тому, что она профи в своей области.

— Муть идёт от корня со скоростью роста волоса, не быстрее. Реагент не умеет расти, он едет на том, что растёт. Полоса на волосе, от корня до границы, это время. Часы с момента, когда закладка проснулась. Померить полосу, разделить на скорость роста для вида, получить срок. Если закладку поставили до нас, срок будет больше, чем прошло от укола. Если у нас, то меньше.

— Скорость роста у шиншилловых есть в справочнике?

— Есть. Я вчера смотрела, когда искала, чем кормить.

Я посмотрел на три волоска на стекле, на полосу, которая вчера вечером, пока я ел картошку и думал про Золотарёва, уже шла по ним вверх. Никто её тогда не видел: никто не вырывал у зверя шерсть, чтобы смотреть в лупу.

— Померить, — повторил я. — У нас есть штангенциркуль?

— У меня в машине есть, — Петрович снял очки и потёр переносицу. — Я его из лаборатории забрал, когда уходил, он там всё равно никому не был нужен. Ноль-ноль пять он даст, больше не надо.

— А это мысль, — признал я.

Я помолчал. Смолина ждала, Петрович надел очки обратно и снова взялся за зубочистку. За дверью Люба в третий раз сказала кому-то, что крыльцо общее. Четверо стояли на холоде второй час, уходить они, судя по всему, не собирались, пока не получат картинку. Картинку им обещали.