Саня побежал. Пауэрбанк выскочил у него из кармана на повороте у баков, и он вернулся за ним, потому что это был Ксюшин пауэрбанк и за него потом тоже пришлось бы отвечать.

У мясного ряда было пусто, дневные покупатели в этот час уже разошлись, а вечерние ещё не пришли. Валя стояла за прилавком в том же фартуке, с тем же ножом, и разделывала что-то на колоде, не поднимая глаз. Ксюша сидела перед прилавком на корточках и смотрела под него, вниз.

Саня сел рядом с ней и заглянул туда же.

Под прилавком, между двумя ящиками с костями и пустым ведром, лежал Кувалда. Он лежал на боку, вытянув передние лапы, и грыз что-то, придерживая лапой. Ошейник на нем был, бирка блестела. Увидев Саню, он поднял голову, перестал грызть и долго, не моргая посмотрел на него. Хвост у него один раз шаркнул по бетону и затих.

— Кувалда, — позвал Саня шёпотом. — Кувалда, это я. Иди сюда.

Пёс смотрел на него и не двигался.

— Иди сюда, ну. Домой пошли. Я не буду орать. Слышишь? Не буду.

Кувалда положил голову обратно на лапы, рядом с обрезком, и продолжал смотреть.

— Он у меня с полчаса тут, — сообщила сверху Валя, не переставая работать ножом. — Пришёл, лёг и лежит. Я ему обрезь кинула, он съел. Ещё кинула, ещё съел. Аккуратный, ничего не хватает, со стола не тянет. Хороший пёс.

— Это мой пёс, — сказал Саня.

— Ну, может, и твой, — Валя пожала плечами. — Только чего ж он тогда у меня лежит, а не у тебя?

На это у Сани ответа не было. Он полез под прилавок на коленях, взял Кувалду за ошейник и потянул. Пёс не зарычал и даже не повернул головы. Он упёрся всеми четырьмя лапами в бетон и замер. На прогулке эти шестьдесят килограммов шли за Саней сами, на поводке, а сейчас не сдвигались с места. Саня тянул, пока не почувствовал, что ошейник сейчас съедет псу через уши, и отпустил.

— Давай вдвоём, — Ксюша уже лезла под прилавок с другой стороны. — Я за грудь, ты за ошейник. На раз-два.

— Раз, два, — сказал Саня.

Они потянули. Кувалда проехал по бетону сантиметров десять, лёг на живот и прижал уши. Ксюша сдула с лица прядь, выпавшую из-под заколки, и посмотрела на Саню поверх очков.

— Саня. Его не вытащить. Он весит как ты, если тебя неделю не кормить. А тебя не кормили.

— Значит, будем сидеть, пока не выйдет.

— А если он до ночи не выйдет? Тут рынок до семи. Валя закроется, и что?

Саня промолчал. Ксюша вылезла из-под прилавка, отряхнула колени и, присев рядом, тихо и твердо сказала, тем голосом, каким говорила в операционной, когда подавала инструмент:

— Давай позвоним Михаилу Алексеевичу. Он с ним поговорит, и тот выйдет. Ты же знаешь, он с ними разговаривает. Пять минут, и всё.

— Нет.

— Саня.

— Нет, Ксюх. Он из Бродов приедет, он там сутки не спал. Он придёт, посмотрит на меня, и всё. Я сам. Я его сам выведу.

— Ты его сам уже час выводишь, — сказала Ксюша и отвернулась.

Валя положила нож на колоду, вытерла руки о фартук и наклонилась через прилавок, глядя на них сверху.

— Вы, ребята, это. Не обижайтесь, — сказала она без всякой злобы, буднично. — Я в отлов позвонила. Ещё когда он пришёл. Собака большая, бегает одна, без хозяина, у меня тут люди ходят, дети. Ошейник ошейником, а мало ли. Сказали, приедут.

Саня поднял голову.

— Куда позвонили?

— В отлов, — повторила Валя. — Сказали, к четырём будут.

Олеся открыла дверь раньше, чем я успел достать ключи, видимо, увидела меня из окна. Она стояла в прихожей в домашнем, с полотенцем на плече, и сщурившись смотрела на меня снизу вверх.

— Миш, — сказала она. — Ты ел?

— Утром. Кашу.

— Кашу, — повторила Олеся точно с той же интонацией, что и Любовь Степановна полчаса назад, и я понял, что против меня сложился заговор, о котором участницы даже не договаривались. — Разувайся. Руки мыть, и за стол. Я тебя с двух жду.

Из кухни тянуло так, что я разувался вслепую, не глядя на шнурки. Пахло сушёными белыми, которые долго томились в бульоне, и этот густой тёмный дух я узнал бы из любой прихожей. Поверх него я различил жареный лук и свежий укроп. Я постоял в прихожей с одним ботинком в руке и вдохнул ещё раз, на всякий случай.

— Белые грибы? — спросил я.

— Белые. Сушёные, я их с утра замочила, — Олеся уже гремела на кухне половником. — На всякий случай. Ты же написал «не приеду» и пропал, я подумала, приедешь голодный и злой. Голодный приехал. Злой?

— Пока нет.

— Ну и хорошо. Садись.

Шторм лежал на диване, на моём месте, свернувшись пятнистым калачом, и, когда я вошёл, приоткрыл один глаз. По кончикам ушей у него пробежала короткая голубая искра и погасла. Я сел на край дивана. Шторм вздохнул, развернулся и, освободив мне ровно столько места, сколько требовалось, чтобы сесть, лёг обратно, привалившись к моему бедру тёплым боком.

«…пришёл… пахнет лесом… пахнет чужим домом…»

— Был в чужом доме, — согласился я, почёсывая его за ухом. Пальцы слегка кольнуло током, совсем не больно. — Ничего, отмоюсь.

Олеся поставила передо мной тарелку.

Суп был тёмный, янтарно-коричневый, с тонкими ломтиками белых грибов, которые разбухли после замачивания и стали мягкими, но держали форму. Между ними плавали кубики картошки и золотистый лук, а сверху, в самой середине, Олеся положила ложку густой деревенской сметаны. Сметана медленно оседала, расходясь по краям белыми разводами. Рядом на тарелке лежали два куска чёрного хлеба.

Я размешал сметану, и суп из тёмного стал светлее, цвета кофе с молоком. Зачерпнул, подул и попробовал.

Было горячо. Я обжёг язык и не обратил на это внимания. Бульон был наваристый, грибной до самого дна, а сметана добавляла ему лёгкую кислинку, от которой хотелось есть дальше. Грибы на зубах были упругие, чуть сладковатые, каждый ломтик отдавал лесом. В Бродах я за полтора дня не видел ни одного гриба, только мох и мошку, и лес из Олесиного супа нравился мне гораздо больше.

— Ну? — спросила Олеся, садясь напротив и подперев щёку кулаком.

— Подожди, — сказал я с набитым ртом. — Я ещё не понял.

— Чего ты не понял?

— Как ты это делаешь. Я в Бродах полтора дня думал про еду, и думал не про это. Я думал про бутерброд. А тут вот.

Олеся улыбнулась, не разжимая губ, и ничего не сказала. Я доел до дна и вытер тарелку хлебом, что при Олесе делать было можно, а при ком-то другом я бы постеснялся.

На второе было пюре. Олеся сделала его по-настоящему, на молоке со сливочным маслом, и взбила так, что оно ложилось на тарелку горкой с чётким следом от ложки. Посреди горки была ямка, а в ямке таял кусок масла, растекаясь жёлтой лужицей. Рядом лежали две крупные домашние котлеты с поджаристой корочкой. Разломив первую вилкой, я увидел внутри сочный светлый фарш с луком и размоченным белым хлебом. Из разлома пошёл пар. Сбоку, в отдельной мисочке, стоял капустный салат с морковкой. Олеся тонко шинковала капусту, перетирала её с солью до сока, а потом заправляла подсолнечным маслом. Салат выходил хрустящий, кисловатый.

«…котлета… котлета… мне… дай…»

Шторм поднял голову и уставился на мою вилку. Искры на ушах у него часто-часто запрыгали.

— Нет, — сказал я ему. — Тебе нельзя, там лук.

«…лук… что такое лук… дай котлету…»

— Он с утра так, — заметила Олеся. — Я лепила, он сидел у плиты и искрил. Я ему дала кусочек фарша без лука, ему мало.

— Ему всегда будет мало.

Шторм положил подбородок мне на колено и снова посмотрел на меня снизу. Я отвернулся и съел котлету. Потом съел вторую, заедая пюре и капустой. После полутора суток на нервах это была самая правильная еда за неделю, и я ел её молча, не отвлекаясь даже на Шторма.

Я отложил вилку и откинулся на спинку дивана. Шторм немедленно перелез ко мне на колени и устроился там, видимо, решив, что раз котлету не дают, то хотя бы займет место.

— Рассказывай, — сказала Олеся.

Я рассказал по порядку. Олеся слушала, не перебивая, только пальцы на чашке у неё сжались, когда я дошёл до места, где лез по бедру зверя с бутылью в руке. Я этот кусок рассказал короче, чем было.