«Посмотри на меня внимательно».

Смотреть на дракона внимательно мне до этого дня не приходилось: я его лечил, кормил, прятал, выслушивал, но разглядывать как находку, без дела, с расстояния в два шага, было некогда.

Сейчас дело было в том, чтобы посмотреть, и я смотрел. Дым шёл у него из ноздрей двумя ровными струями, серый, тяжёлый, он не поднимался вверх, а стелился вдоль шеи и уходил по спине к крыльям. Чешуя под дымом была тёмной и сухой. И по этой чешуе, при каждом его выдохе, поднималась мелкая, серая пыль, как пепел от сигареты, растёртый пальцами. Она взлетала над спиной на ладонь, висела и садилась обратно, и так на каждом выдохе. Я бы и не заметил её, если бы не смотрел ровно туда, куда мне велели.

Пыль садилась неправильно. Пепел ложится куда упадёт, эта стягивалась. Она опускалась к стыкам чешуи, складкам на шее, ноздрям, туда, где шёл дым, и от самого дыма отходила. Я видел, как серая кромка на шее подползает к струе, замирает и откатывается назад, будто обожглась. Потом снова подползает.

«Ну что, — пришло мне в голову. — Увидел?»

Присев на корточки, чтобы глаза оказались на уровне его спины, я ещё раз проследил один цикл. Выдох. Пыль поднялась, отошла от дыма, села на складку под крылом. На складке она лежала плотнее, чем на гладкой чешуе. Там, где её было больше, чешуя под ней казалась матовой.

Живое. Я не знал, как это называется, но живое я от неживого отличал лет с десяти.

Я был в этом лесу на прошлой неделе, ходил по нему два дня, лежал под дёрном Коповника и держал в руках мёртвую косулю. Ничего такого я тогда не видел.

Не видел, потому что было не на ком. Косуля была мертва, мангуст Златы угасал с Ядром третьего уровня, медведь лежал в траве с Ядром, не державшим даже его дыхание. У них эта пыль сидела внутри, в Ядре, там, куда мне не заглянуть без эфирографа, а снаружи её не было. Снаружи её можно было увидеть только на звере, которому она не по зубам. На Ядре, которое она не могла прокусить.

Мох на ладонях Коповника до середины был бурый. Облитые места, после третьего дротика, позеленели. Ядро на сорока процентах, четвёртый месяц.

— Кирилл, — позвал я, не оборачиваясь. — Иди сюда. Смотри. Знаешь, что это?

Денисов подошёл, посмотрел на дракона, потом на меня, снова на дракона.

— Дым, — осторожно ответил он.

— Ниже.

Он нагнулся. Вэллор выдохнул, и пыль поднялась у него перед носом. Денисов отшатнулся, потом присмотрелся и, не разгибаясь, поднял руку с браслетом.

Маленькое окно развернулось над его запястьем, с красной рамкой. Я прочитал его со своего места: вид не опознан, класса и Ядра нет, ниже строка мелким: «мелкодисперсная эфирная активность, помеха сканирования». Браслет видел то же, что и я, понимая ровно столько же.

— Помеха тут ни при чём, — я показал пальцем на складку под крылом. — Это мошка. Эфирная. Она ест Ядра.

— Михаил Алексеевич…

— Смотри, как она себя ведёт. Она идёт на пульсацию, тепло, ритм, на то, что Ядро отдаёт наружу через кожу. У слабого зверя она прокусывает кожу и доходит до Ядра, садится и ест. Изнутри. Ты ничего браслетом и руками не увидишь, пока Ядро не начнёт гаснуть, а когда оно начнёт, ты решишь, что это истощение. Я так и решил. Четыре месяца назад тут начали дохнуть птицы, зайцы, потом всё остальное, и все экспертизы писали «лес как лес», потому что искали яд в воде. А он не в ней.

Я кивнул на спину дракона.

— Она не берёт у него кожу. Чешуя. Она пробует, видишь, садится на стыки, и не может. Остаются слизистые, ноздри, пасть, глаза. А там у него дым. Она к дыму не подходит.

«Всё верно, — прозвучало в голове у всех троих. — Через нос она бы зашла. Я её держу на расстоянии. Долго не смогу, это тяжело. Увозите меня отсюда, и побыстрее».

Денисов смотрел на окно браслета и шевелил губами.

— Семь, — вдруг он выдохнул.

— Что семь?

— Уровень. У него. Я навёл, когда он сидел, и там было семь. Я не сказал, потому что вы с ним… разговаривали.

Я посмотрел на дракона. Дракон посмотрел на меня, дым пошёл у него чуть гуще, и больше ничего в нём не изменилось.

— Ядроед, — произнёс я.

— Чего? — Саня стоял у кабины, скрестив на груди руки, и до этого молчал так долго, что я успел о нем забыть.

— Эта мошка. Назовём её ядроед, пока нет названия получше. Она ест Ядра, значит, ядроед. Запоминать проще.

— Ядроед, — Саня попробовал слово на вкус. — На ругательство похоже. Мих, а на мне её нет?

— У тебя Ядра нет. Успокойся.

Он не успокоился. Осмотрел рукава куртки, провёл ладонью по волосам и только после этого снова скрестил руки на груди. Я встал. Колени затекли, я не заметил, сколько просидел на корточках.

— Тебя бы здесь и оставить, — я повернулся к Вэллору. — С этой мошкой. За него.

Я показал на Коповника. Он лежал у воды, ладонью в ручей, сено на груди поднималось раз в полминуты.

— Он тебе ничего не сделал. Он лежал тут и гас, а ты поднял его на драку. Невинное существо, Вэллор. Самое невинное, какое я видел.

«Ты не понимаешь», — ответил дракон, и в его голосе у меня в голове не было никакого нажима, он просто продолжил, как продолжают объяснять перебившему на середине.

«Наш бой должен был состояться. Я бы его никогда не убил. Я пришёл в этот мир защищать зверей. Убивать их я не стану, ты это знаешь. Но Ядро растёт только на схватке. Другого способа нет, ты сам мне это говорил в стационаре, когда думал, что я сплю. Для схватки нужен противник, и такой, как он, большой и слабый, подошёл лучше любого другого. Он не мог меня достать. И я знал, что исцелю его».

— Знал, — повторил я.

«Ты, может быть, забыл, Михаил. Я в некотором роде предвижу события. Я знаю, что будет в этой реальности. Не всё, но это я знал. Поэтому не надо на меня вешать всех собак».

— Я не вешаю. Я спрашиваю, почему ты не сказал.

«Потому что я не говорю вам всего заранее. Это не значит, что я плохо поступаю. Я всегда действую в интересах зверей. А вам не говорю, чтобы вы не строили планы на то, что должно произойти без них. И не напортачили при этом».

Никто не ответил, и я услышал ручей, всё это время шумевший у нас за спиной.

— Охренеть ты серьёзный тип, конечно, — Саня так и держал руки на груди, но голову склонил набок. — Мих, слышал? Это мы не напортачить должны. Мы.

— Слышал.

— Мы его за ширмой кормили. Я, между прочим…

— Саня, — остановил я его. — Успокойся.

— Я спокоен.

— Я понимаю, что он имел в виду, — я посмотрел на Коповника. Понимал я ровно половину, и эта половина мне не нравилась, но вторая половина лежала у воды и дышала, а это было важнее. — Пусть так. Все живы. Он действует в интересах зверей, и до сих пор так и было. Поэтому мы расслабляемся и делаем, как скажет Вэллор. Сейчас он говорит отсюда увезти его. Открывай фургон.

Саня открыл створки и полез в кабину за тентом. Тент он с утра сунул в кабину комом и теперь вытаскивал оттуда по частям, ругаясь шёпотом, потому что на нем остался скотч и склеил углы.

Вэллор пошёл сам. Дым он пускал до самого борта, пыль шла за ним по траве, я видел её на солнце, когда он проходил мимо меня: серая полоска, стелившаяся следом на высоте его спины и отставшая у дверей. Он тяжело поднялся на борт, передними лапами, потом корпусом, фургон просел. Внутри он лёг головой к кабине, сложив крылья. Дым в кузове стал гуще, из створок потянуло теплом. Саня опустил тент от верхней кромки, прижал полотнища ящиками с боков и захлопнул створку, отвернув лицо от дыма.

— Ружьё, — напомнил я.

— Чего ружьё?

— Где оно?

Саня огляделся, у заднего колеса прислоненным к борту нашёл ружье, где оставил, когда я ему его отдал после четвёртого выстрела, и сунул в кабину вместе с коробкой дротиков. Перед этим открыл коробку и пересчитал.

— Шесть, — доложил он. — Из десяти. Четыре у него.

Он кивнул на Коповника.

Я подошёл к Коповнику. Он лежал на четырёх, ладонь в воде, трава по краям ладони была тёплой. Я положил руку рядом с его пальцами, на эту траву. Ждать пришлось дольше, чем утром.