— Второй день так, — заметила Олеся, проводив его взглядом. — К тому столу не подходит. Раньше под ним спал, там батарея.

Я ничего не ответил. Зверь, который обходит стол, помнит, что с ним за этим столом случилось, и мне нечего было к этому добавить.

Марина принесла мне тарелку, не спрашивая, что я буду, котлеты с гречкой и огурец. Я ел и не разговаривал. Это была первая еда за день, с утра я выпил два стакана чаю и стоя съел кусок пирога, теперь желудок напоминал об этом каждые две минуты.

Дверь открылась. Вошли Саня и Ксюша, умытые, в куртках поверх свежих футболок, у Сани на переносице остался розовый след от прищепки, у Ксюши в бровях сидела пыль, которую не удалось смыть. Они остановились у двери.

— Мих, вы не против? — спросил Саня, не снимая куртки.

— Конечно нет, — я подвинул стул. — Садитесь.

Марина, не дожидаясь просьбы, принесла ещё два прибора и поставила перед ними, потом принесла две тарелки с тем же, что ел я. Олеся подвинула тетрадь к окну, освобождая стол. Саня сел, тут же развернулся к Олесе и начал рассказывать про прищепки, что без них нельзя, от аммиака текут глаза, у него теперь нос как у клоуна, и показал ей след на переносице, задрав голову.

— А чего прищепки, маски нет? — удивилась Олеся.

— Маски кончились после дезинфекции, — Саня потрогал след на носу. — А прищепки были у Любы в сумке. Я не спрашивал, откуда.

Ксюша ела молча, низко наклонившись к тарелке, с восьми утра она стояла на ногах и вспомнила об этом только с первой ложкой.

Когда Саня дошёл до клоунского носа, она подняла глаза от тарелки и улыбнулась. Первый раз за день. Я это заметил, потому что весь день смотрел на её лицо и ждал, когда оно перестанет быть каменным.

Плюшка вышла из каморки вслед за Рогаликом, посмотрела на нас, выбрала Ксюшу и улеглась ей на ноги, под столом, всем своим весом. Ксюша посмотрела под стол и не стала её сгонять.

Мы сидели вчетвером за одним столом через дорогу от клиники, с тарелками, тетрадью и греленем под столом. Про зверя на восемь миллионов никто не сказал ни слова, акт и Серебряникова тоже никто не вспомнил, и я был им за это благодарен. Я ел гречку, слушал, как Саня врёт Олесе про размер секундомера, и думал, что в это кафе я теперь буду приходить не только из-за Олеси.

Без четверти десять я вернулся в клинику проверить бокс.

В стационаре горел ночник. Саня дежурил, он сидел на стуле у стены, привалившись к ней затылком, и спал с открытым ртом, в куртке, с тетрадью на коленях.

Я не стал его трогать. Решил посмотреть когда же он все-таки проснется. Бокс стоял накрытый, я приподнял край, зверёк спал в сене, на боку, голый и тёплый, дышал ровно. Я опустил покрывало, выключил ночник и вышел в приёмную.

Стук я услышал уже у стойки. Два удара, с паузой, глухие, изнутри стены, оттуда, где стояла фальшстена. Я остановился. Стук повторился, такой же, два и пауза.

Я вернулся.

«Выпусти», — сказал Вэллор. Голос пришёл в голову сразу, без вступления, как всегда, только тише, чем я помнил, и ниже.

Я прошёл к фальшстене и открыл.

Он долго выходил в стационар, показалась голова, за ней плечо, следом он протиснулся целиком и остановился посреди стационара, между боксами и спящим Саней. Здесь он расправил крылья.

Крылья заняли стационар от стены до стены. Левым он задел полку с пелёнками, полка качнулась, пелёнки съехали. Он держал крылья раскрытыми, подрагивая кончиками, и из-под них на пол сыпалась штукатурка, которую он принёс на спине с той стороны стены.

«Всё затекло, — сообщил он. — Там нельзя повернуться».

Он потянулся, долго, по-кошачьи, передними лапами, выгнув спину дугой, затем задними, по очереди, с хрустом, который я слышал ушами, а не в голове. Я стоял у фальшстены и смотрел на это со стороны. В прошлый раз, на столе в холле, он был немногим больше крупной собаки. Сейчас, стоя на четырёх лапах, он доставал мне головой до груди, а когда поднял шею, его голова оказалась выше моей. Ростом с пони. Может, чуть меньше пони, если считать по корпусу, но крылья в этот расчёт не входили.

Саня спал у стены.

«Ну вот и настало время действовать», — сказал Вэллор, складывая крылья.

Я приподнял бровь.

— Это как ты собрался действовать? — спросил я вполголоса, чтобы не разбудить Саню.

Он посмотрел на меня сверху вниз, и в полутьме стационара я увидел, как он медленно скалится, во всю пасть, с зубами, которых тоже стало больше.

«Мне нужно попасть в Броды».

— В Броды тебе нельзя, — сказал я. — Там карантин, четыре тонны больного ферала и егерь с ружьём. Туда даже мне можно только по звонку.

«Я знаю, что там», — ответил Вэллор, не меняя позы. Он стоял посреди стационара, сложив крылья, и смотрел на меня сверху.

Я понизил голос ещё на тон. Саня спал в полутора метрах от драконьей задней лапы, и будить его мне пока не хотелось, разговор только начинался, а Саня в начале любого разговора поднимает столько шума, что суть приходится потом собирать по углам.

— Хорошо, ты знаешь. Тогда объясни, зачем.

«Мне нужно с ним поговорить. С этим великаном. Он нам дальше понадобится».

— Кому «нам»?

«Для общего дела».

Я подождал продолжения. Но его не последовало, и я вспомнил, что с этим зверем так было всегда, он выдавал ровно столько, сколько считал нужным, а на остальное у него имелся ответ «когда вырасту».

Сейчас он вырос. Голова у него была выше моей, и ответ, похоже, остался прежним.

— Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? — я кивнул на дверь в приёмную. — Дракон ростом с пони, без документов и чипа, с крыльями, которые занимают стационар от стены до стены. Я должен вывезти его из города, провезти по трассе, завести в лес, где в пятницу стояли люди из райцентра с ружьём, и подвести к опасному зверю. Я не знаю, как это сделать. Я врач, а не фокусник.

«Для этого я тебя с собой и забрал», — сообщил Вэллор.

Это он сказал так же ровно, как всё остальное, и до меня дошло не сразу. Я стоял у фальшстены и смотрел на зверя, который только что одной фразой объяснил, зачем меня сюда забросило. Ему нужен был водитель до Бродов. Вот и вся причина.

— Польщён, — хмыкнул я. — Но ответ прежний. Коповник болен. Ядро у него гаснет, он лежит третьи сутки и просыпается только на шум. К больному зверю я тебя не подпущу, тебя мне потом лечить негде.

«Меня такие болячки не берут».

— Откуда ты знаешь, какие у него болячки? — я скрестил руки на груди.

«Я не знаю, — согласился он. — Ты догадаешься. Я уверен».

— А если не догадаюсь? — хмыкнул я.

«Догадаешься. Поэтому вези меня к нему, — он чуть повернул голову, и ночник отразился у него в глазу. — Или я полечу сам. Двери меня не удержат».

Я посмотрел на дверь стационара, которая открывалась внутрь и держалась на двух петлях, которые Саня подтягивал в прошлом месяце. Дверь приёмной была стеклянная. Между ними стоял зверь, который за осень вырос до пони и расправил крылья от стены до стены, не задев при этом ни одного бокса. Про двери он не преувеличивал.

— Мих, — сказали сзади. — А чего это?

Саня тихо проснулся, один раз в жизни он уже упустил хамелеона и усвоил урок. Он открыл глаза, увидел перед собой драконью лапу размером с его собственную голову и перевёл взгляд выше, по лапе, по плечу, до морды. Тетрадь он при этом не выпустил.

— Это Вэллор, — ответил я. — Он вырос.

— Я вижу, что вырос, — Саня медленно встал, прижимаясь спиной к стене. — Я спрашиваю, чего он посреди стационара делает в одиннадцатом часу. Мы же договаривались, за стеной до особого.

«Особое наступило», — сказал Вэллор, и Саня дёрнулся, голос тоже пришёл ему в голову.

Пухлежуй выбрался из-под стула Сани, подошёл вплотную к дракону, понюхал лапу и ткнулся носом в чешую повыше колена. Бояться он вовсе не умел, места для этого в нём не нашлось. Вэллор на него не посмотрел.

Я коротко пересказал Сане разговор, за минуту. Саня слушал, глядя мимо меня на дракона, и к концу у него на лице появилось выражение, которое я знал, такое бывало перед тем, как он предлагал что-нибудь незаконное, но работающее.