Феликс всё так же сидел на полке под покрывалом. Когда я проходил мимо, он шевельнулся и глухо, неразборчиво заворчал, но оборвал себя на полуслове. Я решил, что это у него так проявляется мигрень, и пошёл дальше.

В приёмной, на краю скамьи, сидела пожилая женщина в вязаном берете и держала на коленях переноску, прижимая её к себе обеими руками. Из переноски на меня смотрели два жёлтых глаза. Любовь Степановна за стойкой показала мне глазами на женщину и одними губами сказала: «Новенькая».

Смолина вышла из кабинета, на ходу стягивая перчатки.

— Михаил Алексеевич. Кошка, двенадцать лет, третий день не ест, хозяйка говорит, на ощупь стала холодная, — она понизила голос. — Может, вы примете? У меня ещё карты за весь день не дописаны, а это, по-моему, по вашей части. Ядро.

Я посмотрел на переноску. Жёлтые глаза внутри медленно моргнули, по-кошачьи, и снова уставились на меня.

«…холодно… внутри холодно… не трогай… ну трогай, только тихо…»

Кошка была старая, это я слышал по голосу, и ей было плохо, но торговаться со мной она ещё могла. Значит, сил у неё пока хватало.

— Приму, — сказал я и почувствовал, что улыбаюсь. — С удовольствием приму.

Смолина посмотрела на меня с лёгким удивлением и ушла дописывать карты.

— Проходите, пожалуйста, — я открыл перед хозяйкой дверь кабинета. — Как её зовут?

— Муся, — сказала женщина, поднимаясь со скамьи. — Мусенька. Доктор, она у меня двенадцать лет, она никогда так не…

— Сейчас посмотрим. Ставьте переноску на стол, вот сюда. Дверцу пока не открывайте, пусть оглядится.

Я подошёл к раковине и открыл воду. Вода шла горячая. От мыла я почуял ромашку: Ксюша опять купила то, что понравилось ей самой. Я мыл руки долго, по всем правилам, до запястий, думая о том, что за последние двое суток впервые занят тем, ради чего вообще всё это затевал: передо мной кошка с холодным Ядром и хозяйка в берете, и никакой мошки с медведями. Я вытер руки, взял из коробки пару перчаток и натянул первую, расправив пальцы.

В кармане халата зазвонил телефон.

Я натянул вторую перчатку, достал телефон двумя пальцами и посмотрел на экран. Номер был незнакомый, городской, с непривычным началом. Реклама, наверное. Или из налоговой, по поводу чего-нибудь, о чём я ещё не знаю.

Хозяйка Муси смотрела на меня выжидающе.

— Одну минуту, — сказал я ей и поднёс телефон к уху. — Слушаю.

В трубке зашуршало, кто-то рядом неразборчиво сказал что-то мужским голосом, потом я услышал Ксюшу. Голос у неё был тихий и очень ровный. От этого ровного голоса у меня в перчатках похолодели пальцы.

— Михаил Алексеевич, — сказала Ксюша. — Мы в полиции.

— В какой полиции? — спросил я и, придерживая телефон плечом, стянул с правой руки только что надетую перчатку. — Ксюша, по порядку. Ты цела?

— Цела, — сказала она тем же ровным голосом, от которого у меня и похолодели пальцы. — Очки разбились. Левое стекло треснуло. Это ничего, я вижу. Михаил Алексеевич, Саню забрали. Он ловца ударил. По лицу. Тот меня толкнул, а Саня его ударил, и они вызвали наряд, и Саню посадили в машину, а меня с ними, как свидетеля. Я в отделе, тут на Заводской, у меня телефон сел, я с ихнего звоню, мне дежурный разрешил.

Голос у неё держался ровно до слова «ихнего», а на нём дрогнул.

— Где Кувалда?

— Увезли. В пункт передержки. Его в «газель» на шесте затащили, он не шёл, он лёг, его волоком… — она замолчала, и я слышал, как рядом кто-то бубнит в другую трубку. — Михаил Алексеевич, он с утра пропал. Он от Сани из квартиры ушёл, Саня дверь не закрыл. Мы вам не сказали. Мы его до трёх искали и нашли на рынке, у мясного ряда. Он к нам не шёл, а я к нему спиной на бетон села, и он вышел. А там продавщица уже отлов вызвала. У него ни чипа, ни паспорта, а Саня сказал, что он хозяин, а доказать нечем.

Хозяйка Муси стояла у стола, вцепившись обеими руками в ремешок сумки, и смотрела на меня поверх переноски. Кошка в переноске смотрела туда же.

Про утренний побег мне, значит, не сказали. Вслух я об этом ничего говорить не стал: разбираться, кто и когда собирался мне звонить, можно было и потом.

— Сиди там, — велел я. — Никуда не уходи, ничего не подписывай, пока я не приеду. Скажи дежурному, что едет руководитель клиники. Час, может, меньше.

— Хорошо, — выдохнула она. — Михаил Алексеевич, простите.

— Потом, — сказал я. — Телефон отдай дежурному и сиди.

Сунув телефон в карман, я натянул перчатку обратно.

— Простите, — я повернулся к хозяйке. — У моих сотрудников неприятности, мне придётся уехать. Но Мусю я посмотрю. Открывайте переноску.

Она открыла. Муся вышла на стол сама, медленно и тяжело переставляя лапы. Трёхцветная, крупная, с седой мордой и тяжёлым брюхом старой домашней кошки, двенадцать лет прожившей между миской и подоконником. Я положил ей ладонь на спину и повёл к груди.

Шерсть была тёплая: кошка всю дорогу пролежала у хозяйки на коленях. Холод шёл глубже. Под рёбрами, где у здоровой кошки Ядро часто и мелко толкается, у Муси оно билось редко и вяло, и на каждом ударе я чувствовал под ладонью его прохладу.

«…холодно… внутри… руки тёплые… держи так…»

— Сколько она уже не ест? — спросил я, не отнимая руки.

— Третий день, доктор. Воду пьёт, а есть не ест. Я ей и паштет, и курочку варила, она понюхает и уходит. И ложится, где батарея, и всё равно холодная. Я её глажу, а она как из холодильника.

Каналы Ядра от груди к лапам шли целые, без разрывов и узлов, оболочка под пальцами не подавалась. Ядро просто работало вполсилы, как работает мотор на последних каплях бензина, и тепла от него хватало ровно на то, чтобы кошка дышала. Травмы или опухоли я не нащупал, а значит, искать надо было снаружи: что в эту кошку попало или чего ей перестало хватать. На такой разговор у меня сейчас не было времени.

Сняв перчатки, я сходил в процедурную за системой и поставил Муське катетер в переднюю лапу, пока она смотрела на меня с усталым кошачьим презрением. Тёплый раствор с глюкозой и средством для поддержки каналов пошёл капля за каплей.

— Екатерина Андреевна! — позвал я в коридор.

Смолина вышла из ординаторской с ручкой в зубах и картой под мышкой.

— Мне надо уехать, — сказал я. — Саню задержали, Кувалду отлов увёз. Вот Муся, Ядро остывшее, повреждений нет. Теплая капельница на час. Пожалуйста проверяйте Ядро каждые пятнадцать минут. Если пойдёт вниз, звоните мне сразу, не ждите.

Смолина вынула ручку изо рта.

— Отлов, — повторила она. — Пункт передержки на Складской, от вас это сорок минут на такси. Вы туда?

— В отдел, а оттуда за Кувалдой.

Она кивнула, взяла у меня из рук карту Муси и ничего больше не спросила. За эти моменты ценил её больше, чем за все остальные её достоинства вместе взятые.

— Доктор, а что с ней? — спросила хозяйка Муси, шагнув к столу и не выпуская ремешка. — Остывшее, вы говорите. Это как? Она же никогда так не…

Она не договорила.

— У нее Ядро работает вполсилы, а само оно целое, без повреждений, — сказал я, глядя, как капля за каплей уходит раствор. — Отчего так, будем разбираться, когда вернусь, и разговор у нас будет долгий. Пока греем и смотрим. Для кошки это сейчас лучшее, что можно сделать.

Она кивнула.

— Вы посидите здесь, с ней, — сказал я хозяйке. — Любовь Степановна вам чаю нальёт. Или езжайте домой, мы позвоним.

— Я посижу, — поспешно сказала она. — Я никуда не поеду. Я тут посижу, с Мусенькой.

В шкафу в процедурной на средней полке лежала коробка с чипами, рядом в пакете инъектор, а в нижнем ящике, под журналом учёта, папка с бланками ветпаспортов. Я взял один бланк, два чипа на случай брака и инъектор я сунул в сумку, к ним бросил пачку перчаток, моток бинта и шприцы. Браслет был на руке.

У окна, на жерди под покрывалом, заворочался Феликс.

— Опять мобилизация, — проскрипел он из-под ткани, не высовываясь. — Опять без объяснения трудящимся.