— Спи, — сказал я на ходу. — Вернусь, объясню.

— Запомню, — донеслось из-под покрывала уже мне в спину. — Товарищ главврач опять обещает. Коллектив ждёт.

Любовь Степановна за стойкой уже набирала такси, хотя я её ни о чём не просил.

— На Заводскую? — спросила она, прикрыв трубку ладонью.

— На Заводскую.

— Пять минут, — она кивнула в трубку и посмотрела на мою сумку. — Шо, опять Шустрый?

— Опять. Он в отделе на Заводской, Ксюша с ним, а Кувалду отлов увёз на Складскую. Если позвоню вам со второго адреса, не удивляйтесь.

— Та я так и знала, — сказала Любовь Степановна и вздохнула так, что на стойке шевельнулись бумажки. — Идите уже. Женщину я чаем напою. Шустрого там одного не оставляйте, он наговорит на три статьи.

Выйдя на крыльцо с сумкой через плечо, я стал ждать машину.

Такси до Заводской обошлось в четыреста двадцать рублей, и всю дорогу я считал, во что обойдётся остальное. Штраф за мелкое хулиганство, это если повезёт и ловец не напишет заявление о побоях. Передержка у отлова платная, за каждые сутки, и забирать оттуда собаку без документов никто мне не даст, сколько бы я ни заплатил. Чип с паспортом и регистрацией по нашему же прайсу стоили около трёх тысяч, а оформлять Кувалду Саня, по его собственным словам, «не успел».

Отдел помещался в двухэтажном кирпичном здании с решётками на окнах первого этажа. В дежурной части за стеклом сидел капитан лет сорока с усталым лицом и кружкой с надписью «Лучшему папе». Справа от стекла тянулся коридор с лавкой вдоль стены. На лавке сидела Ксюша.

Без очков она выглядела младше и беспомощнее, чем обычно. Очки она держала в руках на коленях, и левое стекло у них наискось перечёркивала белая трещина. Увидев меня, Ксюша вскочила, уронила очки, поймала их у самого пола и надела.

— Михаил Алексеевич!

— Сиди, — я положил ей руку на плечо и усадил обратно. — Где Саня?

Она молча показала подбородком в конец коридора. Там, за решётчатой перегородкой, на такой же лавке, только покороче, сидел Саня. Куртка у него была расстёгнута, костяшки на правой руке ссажены. Он меня увидел, открыл рот, закрыл его и стал смотреть в пол.

Напротив Ксюши, через коридор, за маленьким столом сидел молодой парень в серой куртке службы отлова. Он был высокий, с обветренным лицом, и по этому лицу наискось, от скулы к уху, расползалась свежая припухлость в середине с синевой. Саня бил правой, от души. Перед парнем лежал чистый лист с шапкой «Заявление» и шариковая ручка. Ручку он не брал. Левая кисть у него была неаккуратно перемотана бинтом, в три оборота, и бинт на тыльной стороне подмок и порозовел.

Бинт он, судя по всему, накрутил сам, и задолго до Саниного кулака. Я отметил это про себя и пошёл к стеклу.

— Добрый вечер, — сказал я дежурному. — Покровский, ветеринарная клиника. Девушка — моя сотрудница, задержанный Шестаков, тоже наш. Я по поводу собаки.

— По поводу собаки, — капитан поставил кружку на стол и подтянул к себе журнал. — По поводу собаки это не к нам. Собаку забрала служба отлова в установленном порядке, вопрос о собаке решается в пункте передержки. К нам вопрос о гражданине Шестакове, который нанёс сотруднику службы удар в лицо при исполнении.

— Он не нанёс, он заступился! — встрепенулась Ксюша со своей лавки.

— Девушка, вас опросили, — не поворачивая головы, сказал капитан. — Сидите.

Из-за перегородки донёсся Санин голос.

— Командир, я ж объяснял! Это служебная собака! Клиники собака! Он у нас на балансе, у него курс реабилитации, он, можно сказать, сотрудник! Его нельзя в передержку, у него режим!

— Шестаков, вы мне третий раз рассказываете, что собака служебная, — капитан даже не обернулся. — В третий раз спрашиваю: документы на служебную собаку где?

— В процессе, — сказал Саня после паузы.

— В процессе, — повторил капитан и что-то записал.

Я наклонился к окошку.

— Что будет с собакой в пункте?

Капитан посмотрел на меня поверх журнала, решая, стоит ли со мной разговаривать, и, видимо, решил, что проще ответить, чем потом отвечать на тот же вопрос в пятый раз.

— Мне ребята из отлова звонили, пока вы ехали, — сказал он, кивнув на парня за столом. — Собака кинулась на сотрудника, когда из машины выгружали. Не укусила, но кинулась. Ветеринар у них посмотрит сегодня вечером. Агрессивную собаку без хозяина они у себя десять дней не удержат, у них там правила. Скорее всего, утром усыпят.

Ксюша за моей спиной коротко всхлипнула, одним вдохом, и зажала рот ладонью.

Парень за столом поднял глаза от пустого листа. Посмотрел на Ксюшу, потом на меня. Злости во взгляде я не нашёл. Он явно тосковал: его привезли с работы туда, где ему было совершенно нечего делать.

— Во сколько закрывается пункт? — спросил я.

— Работают до восьми, — сказал капитан. — Ветеринар там бывает до девяти. Складская, двенадцать.

Смолина полчаса назад назвала мне тот же адрес. Я посмотрел на часы, было без двадцати шесть.

— Ксюша, — я повернулся к ней. — Сиди здесь. Ничего не подписывай. Я в пункт и назад.

— Я с вами!

— Ты со мной не поедешь, — сказал я. — Если ты поедешь со мной, Саня останется тут один, а он без присмотра расскажет командиру, что Кувалда у нас начальник охраны.

За перегородкой хмыкнули.

— Он и есть начальник охраны, — пробурчал Саня. — Мих, ты только это…

— Потом, Шестаков, — сказал я, не повышая голоса.

Саня замолчал. Фамилию я вслух произносил редко и только по делу, и он это знал лучше всех.

У дверей я обернулся. Ксюша сидела на лавке, сжав ладони коленями, и смотрела в конец коридора, на перегородку. Оттуда на неё смотрел Саня. Молодой ловец так и сидел над пустым листом.

Выйдя из отдела, я вызвал такси до Складской.

Пункт передержки стоял в самом конце Складской, за гаражным кооперативом, и выглядел как бывшая автобаза, обнесённая вторым забором. Над воротами висела табличка с гербом города и часами работы, у ворот стояла та самая белая «газель» с решёткой на окне кузова. Лаяли из-за забора сразу десятка два собак, и в этом лае я различал всё подряд, от визгливой мелочи до басовитых, хриплых голосов крупных псов.

Кувалду я услышал ещё от ворот. Его голос тонул в общем лае, зато через эмпатию от него шли ровные тупые толчки, и били они прямо в виски.

«…железо… опять железо… сейчас придут… не дамся… первым… первым…»

Так он думал в первую неделю после ямы, когда Саня впервые притащил его ко мне. Потом у него это прошло. Сегодня вернулось за полдня.

У ворот в будке сидел грузный мужчина в серой куртке, тот самый старший с рынка, я понял это по папке, лежавшей у него на коленях. Он посмотрел, как я подхожу, и встал.

— Приём посетителей уже закрыт, — сказал он без раздражения. — Завтра с девяти.

— Я по собаке, которую вы сегодня забрали с рынка, — сказал я. — Покровский, ветеринарная клиника. Собака, наш бывший пациент.

Старший помолчал, перекладывая папку из руки в руку.

— Это который на Пашку кинулся, — сказал он. — Понятно. Ну, пойдёмте к Григорьичу, он как раз там.

Мы прошли через двор между рядами вольеров. Вольеры были из сварной арматуры, с бетонным полом и деревянными настилами, в каждом по одной-две собаки. Я чувствовал запах хлорки и каши, сваренной где-то в большом котле. В крайнем вольере, отдельно от остальных, через пустой проход, был Кувалда.

Он бросался на прутья. Отойдя к задней стенке, он разгонялся в три шага и бил грудью в решётку, так что арматура гудела, а потом разворачивался для нового разбега. Морда у него была ободрана о прутья, на брови запеклась кровь. У вольера, в двух метрах от решётки, стоял мужчина лет пятидесяти в синем хирургическом костюме под расстёгнутым ватником. В руке он держал шприц и набирал в него из флакона что-то густое и розовое.

— Григорьич, — сказал старший. — Тут к собаке.

Ветеринар обернулся, не опуская шприца. По его лицу было видно, что он заранее знает, о чём пойдёт разговор.