«…сухо… чешет… хорошо… ещё… ещё…»

— Пошёл отсчёт, — Саня нажал секундомер. — Минута.

Он вслух считал минуты, через прищепку, гундося. Ксюша стояла над ящиком, наклонившись, и следила за зверьком глазами, которые у неё слезились, и вытирала их рукавом костюма, оставляя на лице серые полосы. На седьмой минуте она не выдержала.

— Ему хватит, — выпалила она и полезла в ящик обеими руками. — Михаил Алексеевич, он же надышится, он же маленький…

Зверёк вывернулся у неё из ладоней, ушёл под локоть обратно в пыль и там снова закатился. Ксюша нырнула за ним. Из ящика она поднялась серая по брови, с запылёнными очками над прищепкой, и в руках у неё ничего не было.

— Восемь, — Саня остановил секундомер.

Я сам вынул зверька. Он не хотел вылезать, упирался всеми лапами, и когда я поднял его над ящиком, он отряхнулся так, что пыль полетела на лампу. Ксюша взяла его на колени и начала вычёсывать мягкой щёткой, которой мы чесали йорков, от загривка к хвосту, и с каждым движением на пол сыпалась серая пыль с чем-то более тёмным внутри.

Пухлежуй, который до этого лежал в дверях процедурной и смотрел, поднялся, подошёл к ящику и опустил в него голову. Язык у него уже был наготове.

— Нельзя, — буркнул я, отодвигая его голову ладонью от ящика.

Пухлежуй вздохнул, сел рядом с ящиком и остался караулить там, положив морду на край. Пыль ложилась ему на нос, и он чихал через каждые полминуты, но с места не сходил.

За дверью подсобки заскрипело.

— В учреждении пахнет, как в казарме после дезинфекции, — донеслось оттуда. — Комендант требует проветривания. Комендант также напоминает, что находится в укрытии добровольно и временно.

— Проветрим, — крикнул я через дверь.

— Шеф, — со стены проявился один глаз Паскаля. — А меня в этой пыли вообще видно не будет. Можно я в ящик? На минуту. Для науки.

— Нет, — я не оборачивался.

— А на полминуты?

— Паскаль. Кафель.

Глаз исчез.

Петрович двумя движениями взял соскоб, пока зверёк сидел у Ксюши на коленях, и ушёл в лабораторию. Он вернулся через несколько минут и поставил на стол две пробирки, утреннюю и свежую. Осадка в свежей было вдвое меньше. Он ничего не сказал, только поставил их так, чтобы свет из окна проходил через обе.

— Ещё четыре таких, — подытожил я, подняв свежую пробирку к окну. — И чисто.

Пока шёл перерыв, я сел за стол в ординаторской и переписал на отдельный лист всё, что через час понадобится, три цифры штангенциркуля по трём волосам, время укола с записи регистратора за пятницу, сорок три минуты от укола до того, как зверь взял сено. Инспектор прочтёт это в журнале и в карте, но карту вела Смолина, а её сегодня не было, и я хотел, чтобы цифры лежали перед ним на одном листе, крупно, моим почерком.

Люба заглянула в ординаторскую, когда я дописывал последнюю.

— Михаил Алексеич, — проговорила она тихо. — Он здесь.

На крыльце стоял один человек, лет тридцати, худой, в тёмно-синей куртке надзора с нашивкой на рукаве и с папкой под мышкой. Машины у крыльца не было, на тротуаре за ним тоже никого, он пришёл пешком, от метро, по мокрому. Ботинки у него были в разводах до шнурков. Я посмотрел на него через стекло. Спина ровная, руки без перчаток, в карманы не спрятаны. Он не переминался и не заглядывал внутрь, стоял и ждал, когда ему откроют.

Люба открыла.

— Зыкин, — он переступил порог и остановился на коврике. — Иван Анатольевич. Городской ветеринарный надзор.

Он раскрыл удостоверение и подержал его перед Любой столько, сколько нужно, чтобы прочитать, потом предо мной. Потом он положил на стойку толстую распечатку регламента, скреплённую пружиной, с цветными закладками по правому краю, и выровнял её параллельно краю стойки.

— Я по двум обращениям, — продолжил он. — По чьим, сказать не вправе. Работать буду по порядку. Лицензия, журнал, животное, процедура. Прошу никого не отвлекать от работы, мне достаточно одного сопровождающего.

— Покровский, — представился я, выходя из-за стойки. — Главный врач. Сопровождать буду я.

Пухлежуй вылез из-под стойки и подошёл к нему первым. Он обнюхал ботинки, разводы на них, потом задрал голову и обнюхал папку, которую Зыкин держал на уровне его носа.

Инспектор не отступил и не отдёрнул папку. Он опустил свободную руку и, не глядя, почесал Пухлежуя за ухом, одним пальцем, в правильном месте, где у пухлежуев под кожей проходит складка. Пухлежуй закрыл глаза.

Это было первое, что инспектор сделал в моей клинике, и я это отметил. Через эту дверь с папками входило много людей. Ни один из них не начал с того, чтобы почесать зверя за ухом.

Рамка с лицензией висела там же, справа от стойки, на уровне глаз. Зыкин подошёл к ней и прочитал вслух, ровно, без выражения, наименование, номер, срок действия, разрешённые виды деятельности. На пункте про второй уровень он остановился и прочитал его дважды.

— Журнал приёма, пожалуйста, — он повернулся к стойке. — И карту животного, о котором обращения.

Люба подала журнал обеими руками. Карту я принёс сам, из стационара, она лежала на крышке бокса, где её оставила Смолина. Зыкин раскрыл журнал на пятнице, нашёл запись о поступлении, рукой Любы, и пальцем провёл по ней до конца, до телефона Инны Львовны, подчёркнутого двумя чертами. Потом он открыл карту, где рукой Смолиной стояли вид, класс, третий уровень Ядра, жалоба на вздутие, препарат с дозой и временем и её подпись.

— Приём животного третьего уровня в учреждении с лицензией до второго уровня, — произнёс он, не поднимая глаз от карты. — С введением препарата. Это выход за пределы лицензии. Я обязан это записать.

— Записывайте, — кивнул я и положил ладонь на стойку рядом с журналом. — И рядом запишите, что животное поступило со вздутием, владелица заявляла об угрозе жизни и требовала помощи немедленно. Помощь оказана штатным врачом клиники стандартным препаратом в стандартной дозе. У нас есть видеозапись укола с временем в углу кадра, три цифры штангенциркуля по трём волосам с разных мест и соскобы кожи с осадком, который сейчас в лаборатории у вас за стеной.

Он дослушал до конца, не перебивая, и кивнул.

— Это я тоже запишу, — он раскрыл папку. — Регламент требует записать обе стороны.

Я положил перед ним свой лист с цифрами. Он прочитал его, сверил время укола с картой, и лист остался лежать рядом с журналом.

Дверь процедурной открылась у него за спиной, и из неё вышла Ксюша. Она была в белом костюме с подвёрнутыми рукавами, серая по брови, в прищепке под запылёнными очками, и несла на руках голого зверька, который сидел у неё на сгибе локтя и чихал.

— Михаил Алексеевич, второй сеанс через пять минут, — выпалила она через прищепку, не видя никого, кроме меня. — Пыль прогрелась. Его сажать или…

Она увидела куртку надзора и остановилась на полуслове.

Зыкин посмотрел на неё. Он смотрел долго, не меняясь в лице, с прищепки на зверька, со зверька на серые полосы на её щеках. Потом он посмотрел на меня.

— Покажите процедуру, — попросил он.

Я повёл его в процедурную. Аммиак стоял там плотно, у меня самого защипало в носу от порога, а Зыкин, не останавливаясь, достал из папки медицинскую маску в запаянном пакете, вскрыл и надел. Маска у него лежала в папке рядом с регламентом, запасённая заранее, до того как он узнал, куда идёт.

Саня стоял над ящиком с секундомером в руке и в прищепке. При виде куртки он выпрямился и попытался снять прищепку, не снял и так и остался стоять с рукой у носа. Ксюша прошла мимо нас и опустила зверька в пыль. Он завалился на бок и покатился, Саня нажал секундомер.

— Что это за процедура? — спросил Зыкин. Через маску голос у него стал глуше, но говорил он так же ровно. — И по какой статье лицензии она проводится?

— Гигиеническая ванна, — ответил я, встав так, чтобы ему было видно ящик. — Уход за кожей. Сухая, по типу купания шиншилловых, у которых мех нельзя мочить. Это не лечение, Иван Анатольевич. На это лицензии не нужно. Раздел про содержание и уход, там есть пункт про купание в сыпучих средах.