— Я с семи, — буркнул Петрович. — Мне до восьми нужно прогнать пробу ещё раз.

В восемь утра в воскресенье дверь клиники была заперта, внутри собрались все. Люба пришла в семь сорок, раньше всех. На мой вопрос, зачем так рано, она ответила, что инспектор без администратора у стойки это посетитель, а не инспектор, и шо она себе потом скажет, если его встретит Саня с пирогом. Записанных на утро она обзвонила из дома, всех пятерых, двоих перенесла на понедельник, троим объяснила, что доктор уехал по срочному вызову, что было почти правдой.

Петрович сидел в лаборатории с семи. Когда я вошёл, он уже дважды прогнал пробу с пухом и теперь молча показал мне пробирку, на дне лежал тот же тяжёлый серый осадок, что и вчера.

— Теперь кожу, — распорядился я, взяв со стола две чистые пробирки.

Я сам взял зверька из бокса. Он проснулся, когда я снимал покрывало, сел, посмотрел на меня, и первым делом попытался почесать задней лапой бок, по привычке, которая осталась от шубы. Чесать было нечего. Тупой стороной скальпеля я снял соскоб с бока, где в пятницу блестело гуще всего, потом второй с загривка, и разложил их в две пробирки. Он терпел, только дёргал ухом.

«…холодно… чешет… ты… тёплый…»

— Сейчас будет тепло, — пообещал я. — Ещё час.

Центрифуга у Петровича отработала свои минуты. Он вынул обе пробирки, посмотрел на свет и поставил их рядом с третьей, вчерашней.

— Есть, — проговорил он, ставя пробирки на стол. — В обеих. На загривке больше.

Осадок на дне был тот же, серый и тяжёлый, он не взбалтывался от лёгкого встряхивания. Реагент сидел в корнях. Он погасил кристаллы, которые уже выросли, и теперь лежал в коже, в самом основании волосяных луковиц, откуда портит и новую шерсть.

В приёмной собрались все. Саня после ночи, с красными глазами и пирогом, Ксюша в сменном халате, Люба за стойкой, Петрович в дверях лаборатории с пробирками в руке. Пухлежуй лежал под стойкой, на своём месте у ног Любы, и шевелил ушами в такт её голосу.

— Три вещи, — я взял у Петровича одну пробирку и поднял её, чтобы все видели. — Первая. Реагент остался в коже, в корнях, и соскоб это подтверждает. Вторая. Если мы его там оставим, новая шерсть пойдёт серой и обычной, как сказала Смолина, и зверь на всю жизнь останется шиншиллой за восемь миллионов без единого кристалла. Третья. Если мы вычистим корни сегодня, пока луковицы пустые, шерсть пойдёт такой, какой была с рождения. Смолина сказала, что на выставку такой зверь никогда не поедет. Я хочу это слово отменить.

— А чем чистить? — Ксюша шагнула вперёд. — Его же мыть нельзя. Шиншилловых вообще нельзя мочить, у них мех не сохнет.

— Поэтому мыть мы не будем, — я поставил пробирку на стойку. — Чистить будем щёлочью. Сухой.

Петрович положил на стойку листок, на котором уже стояли цифры. Он считал концентрацию, пока я брал соскоб, кальцинированная сода, техническая, из его же лаборатории, два мешка он привёз утром в багажнике. Пыль нужна тёплая, тридцать шесть градусов, и мелкая, чтобы доставала до кожи между пустыми луковицами и вытягивала реагент. Он показал пальцем на цифру внизу.

— Концентрация такая, — пояснил он, постучав ногтем по цифре. — Выше нельзя, разъест кожу. Ниже бесполезно. Восемь минут за сеанс, иначе он надышится.

— Через час повторяем, — подхватил я. — Берём соскоб после каждого сеанса, и так, пока в пробирке не станет пусто. Саня, пиши.

Саня вытащил из-под стойки чистую тетрадь, закупленную ещё к комиссии, и начал писать, высунув кончик языка. Я продиктовал ему режим: восемь минут, перерыв час, соскоб после каждого, температура пыли тридцать шесть, щётка после каждого сеанса. Он записал и подчеркнул.

— Та погодите, — Люба подняла руку. — Во шо оно обойдётся? Я ж потом это всё считать буду.

— Сода оптом, два мешка, — я начал загибать пальцы. — Перчатки и костюмы со склада, те, что от прошлой дезинфекции. Воскресенье Ксюши по двойной. Сане тоже по двойной, его неделя тут ни при чём. Лаборатория Петровича. Два дня бокса.

— А выставлять кому? — Люба уже держала ручку над тетрадью. — Владельцу?

— Владельца нет, Любовь Степановна, — напомнил я.

— Ото ж. А шо мне в графе писать?

— На предъявителя, — я забрал у Сани тетрадь и проверил, что он записал. — Он найдётся.

Люба посмотрела на меня, потом записала что-то в тетрадь в клеёнчатой обложке, с нажимом, продавливая страницу. Сумму она назовёт мне сама, и спорить с ней будет бесполезно.

Денисов позвонил в половине девятого, по графику, с утренним замером. Коповник спал вторые сутки, пульсация не менялась, мох по краям оставался бурым и дальше не шёл. Матвей с ночи сидел у шлагбаума в пикапе и ждал Ричарда, который возвращался завтра.

— Скажи Матвею, чтобы он выспался, — велел я. — До понедельника ничего не случится. Ты тоже. По очереди.

— Понял, — он помолчал. — Михаил Алексеевич, а у вас?

— У нас надзор через два часа и зверь в соде. Расскажу в понедельник.

Я положил трубку и подумал, что лес сейчас для меня дальше, чем на самом деле. Четыре тонны ферала спали на попечении двух человек, один из которых всю ночь просидел в пикапе у шлагбаума, а я стоял в приёмной с листком про кальцинированную соду и собирался встречать человека с папкой. Разорваться я не мог. Пришлось делать то, что лежало ближе.

Феликс сидел на жерди в приёмной, под потолком, и слушал всё это не моргая, нахохлившись так, что голова ушла в плечи.

— Товарищ главврач, — объявил он сверху, когда я положил трубку. — Комендант докладывает: личный состав к мероприятию готов.

— Личный состав через полтора часа отправляется в укрытие, — распорядился я, убирая телефон в карман. — Как при прошлых проверках. До отбоя.

— Это нарушение Пакта, — отчеканил он.

— Это исполнение Пакта. В Пакте написано: тактическое отступление при появлении инспекции.

— В Пакте также написано про час выгула, — Феликс переступил на жерди. — Пакт подписан давно и до сих пор не исполнен ни по одному пункту.

— Внесу в повестку, — пообещал я. — После акта.

Он снялся с жерди и ушёл в подсобку сам, не дожидаясь, пока его понесут, и это у него тоже было формой протеста: дверь он задел крылом так, что она хлопнула. Паскаля я нашёл на стене процедурной, над умывальником, по тени: тень у него была, а сам он был цвета кафеля.

— Шеф, я слышал, — протянул он со стены, не проявляясь. — Я буду как мёртвый. Я умею как мёртвый.

— Ты будешь как кафель, — поправил я. — Пока в здании чужой, ни слова. Даже если он на тебя сядет.

— А если сядет?

— Терпи, — я выключил над умывальником лампу, чтобы тень его не выдала.

Ящик мы взяли из-под эфирографа. Он так и стоял в подсобке, фанерный, длиной в метр, с остатками упаковочной стружки по углам, Саня вытряс его во дворе и протёр изнутри. Петрович растёр соду в пыль по своему листку, прогрел её в сушильном шкафу до тридцати шести и высыпал в ящик ровным слоем толщиной в ладонь. Рядом с ящиком на табурет положили секундомер из операционной.

Саня и Ксюша надели белые костюмы со склада, которые остались от дезинфекции и были им обоим велики. Ксюша закатала рукава до локтей. Саня закатал штанины. На носу у каждого сидела бельевая прищепка, они нашлись у Любы, откуда, я не спрашивал. Пыль ничем не пахла, но стоило зверьку её коснуться, как от ящика пошёл запах аммиака, резкий, из носа в глаза, и у Ксюши сразу поползли слёзы.

— Это реагент, — объяснил я, подвинув ящик ближе к столу. — Он реагирует со щёлочью, и мы с вами нюхаем продукт реакции. Чем меньше его останется, тем слабее будет пахнуть. Нюхайте и запоминайте, это у нас второй прибор.

Я опустил зверька в ящик, поставил на все четыре лапы в тёплую пыль и отпустил. Мгновение он сидел неподвижно, растопырив лапы и не решаясь переступить. Потом он завалился на бок, подобрал лапы и покатился.

Он катался сам, как шиншиллы в вулканическом песке, с разворотом через спину и ударом хвоста о дно, пыль стояла над ящиком столбом и оседала на нас всех. Через ладонь, которую я держал у края ящика, дошло: