Потом Дронов посмотрел на Денисова. Денисова он разглядывал чуть дольше, чем Сенклера, и Денисов под этим взглядом попытался встать и не смог. Дронов кивнул ему, как коллеге, и отвернулся.

Потом он повернулся ко мне.

— Ну что, Михаил Алексеевич, — сказал он. — Покажите вашего зверя.

Без пяти двенадцать Саня в третий раз обошёл двор по кругу и в третий раз убедился, что во дворе никого нет. Камер было две, одна над дверью стационара, вторая на углу у ворот. Обе смотрели на фургон, стоявший задом к двери, с опущенным тентом по бортам. Что под тентом, камеры не видели. Саня проверил это днём, посмотрев запись с обеих: на записи был фургон с мятым крылом и какой-то человек, три раза подряд поправлявший брезент.

Без двух минут двенадцать он открыл стационар изнутри, прошёл его насквозь, не включая свет, и отодвинул задвижку на двери во двор. Дверь открылась в тент. Между косяком и бортом фургона получился тот самый коридор, два метра в длину, о котором говорил Миха. В коридоре было темно.

— Я открываю, — сказал Саня в темноту. — Ты это, выходи сам. Я отойду.

«Я слышал, что ты открываешь. Ты четыре раза дёргал задвижку».

Саня отошёл к стене. Створки фургона он отпер ещё с вечера, оставалось толкнуть. Он толкнул их изнутри коридора, упёршись в левую ладонью. В фургоне зашуршало сено. Потом фургон качнулся на рессорах. Из темноты, не спеша, пригнув голову под брезентом, вышел дракон. Он прошёл мимо Сани, задев его хвостом по колену, вошёл в стационар, сделал два шага по кафелю и лёг на то же место, где лежал до отъезда, головой к двери. Саня запер дверь, задвинул задвижку и только после этого включил дежурную лампу над раковиной.

С верхней полки стеллажа на него смотрел Феликс. Сова сидела нахохлившись, приоткрыв один глаз, и ждала, когда её заметят.

— Трудовой коллектив, — проскрипел Феликс, — приветствует возвращение товарища дракона из поля. Полевые условия, насколько я понимаю, не способствовали. Доложите о потерях.

«Я спал. Дай поспать».

— Протест, — Феликс открыл второй глаз. — Отчёт перед коллективом есть обязанность каждого…

«Курица. Вторая половина».

Это было сказано Сане. Саня это понял, потому что у него заложило ухо, как в самолёте. Он сходил на кухню, достал из холодильника вторую половину курицы, завёрнутую в пакет, и положил её на кафель перед драконьей мордой. Дракон, не поднимая головы, подтянул пакет лапой, разорвал его одним когтем и ел быстро, не глядя, с костями.

— Отчёт принят, — сказал Феликс после паузы, которую выдерживал, кажется, из последних сил. — Курица зафиксирована.

Саня сел на табурет у раковины и достал телефон. Миха велел позвонить, когда дракон будет внутри, и Саня набрал его, прикидывая, что Миха сейчас либо спит у Сенклера, либо не спит, и в обоих случаях будет недоволен.

Миха взял на втором гудке. В трубке гудел мотор и шумел ветер.

— Внутри, — доложил Саня. — Лёг. Ест курицу. Феликс его встретил по полной программе.— Хорошо, — голос у Михи был ровный, как днём.

— Дверь?

— Мих, ну ты чё. Запер. Задвижка, замок, всё. Ты где, ты в машине?

— Еду к зверю. Полночь. Спи, Саня. Утром фургон Костяну, бак полный, помнишь?

— Помню я, помню…

Миха уже положил трубку. Саня посмотрел на телефон, на дракона с курицей и на сову, которая снова закрыла оба глаза, и пошёл в подсобку, где стояла раскладушка. Он лёг в куртке, и уснул, так и не решив, снимать ли ботинки.

Разбудил его язык.

Язык был мокрый, широкий и шёл от подбородка к виску с упорством мойщика окон. Саня открыл глаза и увидел над собой Пухлежуя, который стоял передними лапами у него на груди и облизывал его, судя по хвосту, одобряя всё происходящее. За окном подсобки было серо. На часах, когда Саня дотянулся до телефона, было шесть сорок.

— Пухля, — сказал Саня, — я тебя тоже люблю, но слезь.

Пухлежуй не слез. Он лизнул ещё раз, для верности, и только потом тяжело сполз на пол, зацепив миску, поставленную с вечера у раскладушки, и пошёл к двери, оглядываясь. Саня поднялся за ним. Дракон в стационаре спал, вытянув хвост вдоль стены, курицы на полу не было, пакета тоже. Феликс спал. Саня налил Пухлежую воды, насыпал корма, проверил задвижку, которую проверять было незачем, и вышел во двор к фургону.

Тент он свернул и бросил в кабину. Фургон завёлся с первого раза, как вчера, и Саня выехал со двора в семь ноль пять, с четвертью бака и с мыслью, что заправка по дороге к Костяну одна, и там с утра очередь. Очереди не было. Он залил полный бак на свои, посмотрел на чек, сфотографировал его и сунул в карман, чтобы потом показать Михе: Костян сказал «с полным», Миха сказал «фургон Костяну», и ни один из них не сказал, за чей счёт.

У Костяна он был без пяти восемь. Костян вышел из гаража в тапках, обошёл фургон кругом, заглянул в кузов, где лежало сено, посмотрел на бак и открывать ничего не стал. Он спросил про сено. Саня сказал, что возили приборы, они хрупкие. Костян долго на него посмотрел, но без интереса.

Саня вернулся в клинику на маршрутке в половине девятого, когда Люба уже открывала дверь, а Смолина с Ксюшей стояли на крыльце и ждали, когда она найдёт нужный ключ.

— Та шо ж ты такой, — оглядев его, сказала Люба.— Как с войны.

— Я и есть с войны, — Саня прошёл мимо неё внутрь. — Екатерина Андреевна, доклад. Он внутри, в стационаре, лежит, съел курицу, спит. Ночь тихая. Во дворе никого не было. Фургон у Костяна, бак полный, Костян ничего против не имел. Феликс провёл торжественное собрание.

— Выгрузили когда? — Смолина не сняла куртку и уже смотрела в сторону стационара.

— В полночь. Как Миха сказал. Он сам зашёл, я только дверь держал.

— Хорошо, — она кивнула, проходя мимо, и остановилась. — Саня, иди домой. Ты четвёртый день на этом стуле ночуешь, у тебя лицо серое.

— Я в подсобке, на раскладушке, — уточнил Саня, но спорить не стал.

Ксюша стояла за стойкой и смотрела на него, как всегда, когда хотела что-то сказать и ждала, пока уйдут посторонние. Возможно о Кувалде, которого она навещала все те разы, что Саня отсутствовал дома.

Посторонних не было. Она всё равно ничего не сказала. Саня, проходя мимо стойки, тронул её за локоть.

— Ксюх. Я домой, посплю. Позвоню, как проснусь.

— Позвони, — сказала она. — И поешь что-нибудь. Не чипсы.

— Не чипсы, — согласился Саня и вышел на улицу, где было уже совсем светло, и пошёл к остановке.

Сенклер открыл рот, но я успел раньше.

— Зверь есть, — сказал я. — Коповник. Тот самый, про которого я говорил на аттестации, в лесу, в карантине. В запросе его нет, потому что я попросил Ричарда его не называть. Это я попросил, мне и отвечать, Владимир Константинович, Ричард тут ни при чём.

Сенклер закрыл рот. Денисов за столом сделал движение, которое должно было означать «я тоже», но в его утреннем состоянии он только качнулся и ухватился за край стола.

Дронов выслушал меня до конца, глядя мне в лицо. В лице у него ничего не изменилось.

— Я знаю, что он есть, — произнёс он. — Я приехал по запросу про гнездо. Мне доложили: Броды, запрос частного лица, эфирная живность вне справочника, четвёртый месяц, зверей нет. Я прочитал адрес. Четыре дня назад при мне и при комиссии вы сказали «лес под Питером, карантин, коповник», а ваш коллега, — он не повернул головы к Денисову, — докладывал с берега по громкой связи про Ядро. Я не складывал, Михаил Алексеевич. Оно само.

— Понятно, — сказал я.

— Поэтому зверя я посмотрю первым. Гнездом займутся мои люди, они уже у шлагбаума. Где зверь?

— У брода, двадцать минут пешком. Пикапом десять.

— Пешком, — решил Дронов. — Кто ведёт?

— Я веду, — вмешался Денисов, поднявшись на этот раз до конца. — Замеры, введения, Владимир Константинович, я могу доложить по часам…

— Я вас слышал, — Дронов впервые за утро на него посмотрел как на коллегу. — По громкой связи. Вы докладывали хорошо. Пойдёте с нами, доложите у зверя.