Он повернулся и вышел, подхватив портфель с пола тем же движением, каким поставил. Сенклер стоял у плиты с полотенцем в руке и смотрел ему в спину.

— Ричард, — сказал я тихо. — Письменный запрос.

— Подам, — он положил полотенце. — Провожу вас и сяду писать. Михаил. Он знал до того, как вошёл.

— Он знал на аттестации. Я тогда сам ему всё сказал, при трёх свидетелях. Если бы я хотел это скрыть, надо было начинать четыре дня назад и не отвечать на звонок.

— Посмотрим, — произнёс Сенклер, и это означало у него то же, что у других «ладно».

Во дворе было холодно и ясно. У крыльца стояла чёрная машина с городскими номерами, за ней, у шлагбаума, фургон повыше и пошире, с эмблемой ЦФГ на борту, и возле него трое в серых комбинезонах, застёгнутых до горла, выгружали на землю что-то плоское и тяжёлое, завёрнутое в брезент. Матвей стоял у шлагбаума и смотрел на это с ружьём за спиной так же, как смотрел вчера на мой фургон: как на событие, о котором его не предупредили.

— Сафонов, — позвал Дронов, не повышая голоса.

Один из троих, с рацией на груди, обернулся и подошёл. Он был лет сорока, коротко стриженный, с лицом, на котором ничего не отражалось. Я подумал, что Дронов, наверное, подбирает их по этому признаку.

— Владимир Константинович.

— Сараи охотников, за избой, подпол под вторым. С вами пойдёт егерь, — Дронов подбородком показал на Матвея. — Осмотр, замеры, доклад мне по рации. Ничего не трогать до моей команды. Я к зверю.

— Понял, — Сафонов посмотрел на меня, потом на Денисова, и запоминал нас, судя по всему, на будущее. — Лист выгружаем здесь или везём к сараю?

— К сараю.

Сафонов кивнул и пошёл обратно к фургону, уже говоря что-то в рацию. Трое подняли свёрток за углы. Под брезентом на солнце тускло блеснул край толстого, красноватого металла. Медь. Лист размером с дверь. Я посмотрел на Дронова. Профессор, не глядя на меня, пошёл к тропе.

— Мне велели ничего не трогать, — сказал Матвей за моей спиной. — Я и не трогаю.

— И правильно, — я догнал Дронова. — Матвей. Если они полезут в подпол до команды Дронова, звоните Ричарду. Он до них дозвонится.

Матвей кивнул и пошёл к сараям впереди серых комбинезонов, показывая дорогу рукой так, как показывал её мне: «за избой», «вот тут».

Тропа к броду шла лесом. Первые сто метров мы прошли молча. Дронов ходил по лесу так же, как ходил по коридору госпиталя: ровно, не глядя под ноги и не оступаясь. Денисов шёл за нами, дыша громче, чем нужно, и на втором повороте не выдержал.

— Владимир Константинович, я должен сказать, что идея с карантином была моя, я предложил вести здесь зверя, потому что вывозить его нельзя, и Михаил Алексеевич…

— Кирилл, — оборвал я. — Карантин придумал я. Не бери на себя.

— Денисов, — сказал Дронов, не оборачиваясь. — Я вас слышу. Вы доложите мне у зверя. По порядку. Пока идём, молчите.

Денисов замолчал. Я шёл и считал. Четыре дня назад я сказал про коповника при комиссии, чтобы не врать. Это была правильная цена за аттестацию. Сегодня за эту правду сюда приехал Дронов с медным листом и тремя людьми в комбинезонах. Теперь он увидит зверя, которого нет ни в одном реестре. Это тоже была цена, просто я не думал, что счёт придёт так быстро, и привезёт его сам Дронов.

Впереди между стволами показался ручей.

Коповник лежал там же, где я оставил его в шесть, у воды, боком к берегу. Система висела на грудной ветви, где я её закрепил. Флакон наполовину опустел. Мох на спине, на солнце, был зеленее, чем вчера, это было видно ещё с тропы.

Дронов остановился на краю поляны и смотрел на зверя минуты две, не двигаясь. Я ждал. Денисов за спиной тоже ждал, дыша так, что я его слышал.

— Четыре тонны, — сказал Дронов.

— Около того. Ядро под грудной ветвью. Лазейка в бедре, между ветвями костяка, туда проходит человек. Раствор идёт через катетер.

— Денисов. Докладывайте.

Денисов достал блокнот и доложил. Он доложил хорошо, по часам, с цифрами, с вечерним введением и с ночными замерами, и ни разу не сказал «кажется». Дронов слушал, глядя на зверя, и один раз кивнул, на «сорок шесть, спать».

— Вот значит как, — Дронов посмотрел на свою ладонь и вытер её о куртку. — В реестре ферал-зверей коповники не значатся. Ни в одном. На комиссии вам это сказали, и я оборвал того, кто сказал. Знаете, почему?

— Потому что вы его читали. Реестр.

— Потому что я знаю его наизусть. Коповника там нет, значит, его нигде нет, и показывать его некому. Зверя я осмотрел. Я его не видел.

Он сказал это без выражения и отвернулся от зверя. Дальше он пошёл по поляне.

Он шёл медленно, и я подумал, что он смотрит на лес, и ошибся. Он смотрел под ноги. Он дошёл до ямы.

Яма была там, где Коповник вчера ударил кулаком в землю, по запястье, и за сутки она никуда не делась: вырванный дёрн лежал рядом перевёрнутым пластом, с корнями кверху, и по краю ямы земля стояла гребнем.

Дронов присел около неё на корточки и посмотрел на зверя, на расстояние от ямы до зверя, потом на широкую и длинную вмятину в двух шагах, где четыре тонны упали вчера на бок, а вокруг вмятины на ту же длину лежал раздавленный мох.

Я стоял и смотрел на то же самое.

Я это видел вчера. Вчера ходил по этой поляне весь день, носил воду, ставил систему, снимал замеры. Всё это время яма с вмятиной лежала у меня под ногами, а на берегу дальше, куда сейчас шел Дронов, лежало остальное. Я смотрел на это как на рабочее место. Он смотрел как на место происшествия.

Ладно, Покровский. Медведь. Здесь был медведь.

Беда была в том, что медведь не бьет в землю по запястье, четыре тонны на бок не роняет и уж точно не уходит вверх от удара.

Дронов стоял на берегу, у кромки, где вчера утром дракон вышел из фургона и прошёл к воде.

— Михаил Алексеевич, — позвал он. — Подойдите.

Я подошёл. Денисов остался у зверя, и правильно сделал.

На берегу был утоптанный песок, с примесью глины, и на нём отпечатки. Я смотрел на них и видел то, что видел Дронов: четыре пальца, широко расставленные когти, глубокие, с отваленным назад песком там, где зверь оттолкнулся. Два отпечатка рядом, потом ничего. Потом, в трёх метрах, снова два, глубже, где он сел после боя, и дорожка к воде, с прямым и ровным отпечатком хвоста посередине.

— Что скажете? — спросил Дронов.

— Медведь, — сказал я. — Ферал. Позавчера. Он вышел на зверя, с ним дрался, Коповник его сбил. У медведя была мошка, вся спина. Я его загрузил и вывез в пет-пункт в райцентр, в тот же день. Мошка на нём сдохла, как только машина выехала из ельника.

— Вывезли сами?

— С помощником. На фургоне.

Дронов присел ещё раз, уже над отпечатком, и рассмотрел его вблизи. Потом поднялся.

— Я медведей видел, — сказал он. — Живых и в реестре. У медведя пять пальцев, Михаил Алексеевич. И нет хвоста.

Я молчал. Молчать было единственно правильным. Про себя я отметил, что о хвосте забыл, и что медведя без хвоста ещё можно объяснить травмой, а медведя с четырьмя пальцами уже только тем, что он левша.

Дронов пошёл по берегу дальше, туда, где в песке и глине лежала колея.

Колей было две. Одна, узкая, пикапа Сенклера, шла по берегу вдоль воды и уходила к броду, и по ней за двое суток проехали раз десять, с замерами и флаконами. Вторая была шире, с другим рисунком протектора, и по ней машина подходила к воде не вдоль, а поперёк, задом, останавливалась в десяти метрах от зверя и уходила обратно. Дважды. Второй след лежал поверх первого, чуть сбоку. Там, где вчера стоял фургон с открытыми створками, пока Саня разворачивал тент, в глине осталось два пятна от сена.

— Это ваш пикап, — Дронов показал на узкую колею. — Ричарда. Я видел его у дома. А это что?

— Фургон. На нём вывозили медведя.

— Два раза.

— С первого раза не погрузили, — кивнул я.

Дронов посмотрел на меня. Я не знал, что он видит, потому что по его лицу никогда нельзя было понять, но смотрел он долго, дольше, чем на Денисова на кухне. Потом он сказал: