Гудки шли. Я смотрел на экран и считал, а Дронов стоял на пороге и ждал, придерживая дверь плечом. По его лицу я опять не мог ничего прочесть. На седьмом гудке я нажал отбой, сунул телефон в карман и пошёл к двери. Если Кирилл сейчас висел между ветвями костяка со шприцем в руке, мой звонок ему помочь не мог, а если он уже слез, то позвонит сам.

В аудитории ничего не изменилось. Четверо сидели за столом в тех же позах, только листы у центрального были собраны в стопку и перед ним лежал один, заполненный, с печатью внизу. Правый держал учебник закрытым, ладонью сверху. Левый смотрел на меня. Дронов прошёл мимо меня к своему стулу, сел и показал мне на место напротив.

— Садитесь, — буркнул он.

Я сел и положил руку на бедро, поверх кармана, чтобы почувствовать вибрацию, если она будет.

Пока центральный перекладывал листы, я смотрел на них также, как и через стекло, и видел, что совещание было коротким и единогласным. У левого руки лежали на столе ладонями вниз, он на меня уже не смотрел, он смотрел в окно. Правый протёр очки и надел их. Центральный поставил на лист вторую печать, подышав на неё, и это была уже печать ЦФГ, такую ставят на документ, который уходит из здания. Собираясь валить, вторую печать не ставят.

Центральный надел очки, взял заполненный лист и прочёл с него, не поднимая головы, что аттестационная комиссия в составе четырёх членов рассмотрела ответы аттестуемого Покровского Михаила Алексеевича по пяти билетам и вопросам комиссии. Дальше он читал ровно, с паузами, я слушал формулировки, которые знал наизусть. Потом он опустил лист.

— От себя добавлю, — он снял очки. — Комиссия отметила ответ по третьему билету, многоствольные сети. Границу метода вы определили точнее, чем это сделано в литературе. И ещё одно. Комиссия отметила, что аттестуемый в течение экзамена по телефону вёл пациента, ставил диагноз и давал назначения, зная, что за это может лишиться допуска к аттестации. Это зафиксировано в протоколе как положительная характеристика.

Левый ничего не сказал. Правый кивнул, не снимая ладони с учебника.

Положительная характеристика. Я сидел и думал о том, что эту фразу центральный мог бы прочесть с того же листа с другой интонацией, и тогда она называлась бы «нарушение регламента аттестации» и стоила бы мне допуска. Разница была в одном слове в протоколе, и это слово написал кто-то из четверых, пока я стоял в коридоре и слушал гудки.

— Могли бы просто сказать, что у вас пациент, — Дронов смотрел на меня через стол. — Мы бы поняли.

Этот человек в своём кабинете объяснял мне, что на комиссии будет валить меня сам по билетам, зная заранее, где и какими словами бьют. В среду Серебряников пересказал мне по телефону, что Дронову без разницы, когда именно меня валить. Я помнил и то, и другое.

— Мне передали, что вы собирались меня валить, Владимир Константинович, — ответил я. — Два часа. А заваливаться я не хотел, у меня клиника. Поэтому пришлось действовать по наитию.

Правый хмыкнул в кулак. Центральный посмотрел на Дронова, и я подумал, что про «валить» за этим столом он слышит впервые.

— Собирался, — согласился Дронов. — Вы правильно сделали, что не поверили. В нашем мире никому нельзя доверять. Надеяться можно только на себя, остальное, это везение. Запомните это, вам пригодится.

Он протянул руку через стол. Я встал и пожал её.

— Поздравляю, — он отпустил мою руку. — Экзамен вы сдали.

Я ждал, что внутри что-то отзовётся, но ничего. Пульс как был, так и остался, ладони сухие, в голове тот же счёт, от ёлки до второго пятна двадцать шагов, от второго до брода триста метров, Денисов внутри, связь оборвалась на слове «потому что». Радоваться я буду потом, когда пойму, чему.

Центральный развернул лист ко мне, положил рядом ручку и показал, где подписать. Я расписался в журнале, в графе «ознакомлен», и получил в руки аттестационный лист. Четыре подписи, печать, дата.

Заключение надзора Серебряников отдал мне из рук в руки, заявление на статус висело в надзоре с августа, и единственное, чего в этом пакете не хватало, была категория у главного врача. Теперь она была. Пакет полный. Можно досылать и ждать.

Ура, Покровский, тихо и про себя, вслух ты это скажешь дома.

— Спасибо, — сказал я всем. — Разрешите идти?

— Идите, — Дронов уже смотрел в свой лист, на три записанные строчки.

Я сложил аттестационный лист пополам, убрал во внутренний карман куртки, застегнул его и вышел.

Из коридора я не ушёл. Остановился у той же стены, спиной к стеклу, достал телефон и набрал Денисова ещё раз. Гудков не было, голос сообщил, что абонент временно недоступен, и предложил перезвонить позже. Я перезвонил еще раз. Абонент был также недоступен.

В лесу за бродом связь ловила через раз, это я знал ещё с вторника, а внутри четырёх тонн костяка и сена она не ловила совсем. Телефон у Денисова мог лежать в кармане, пока сам он сидел между ветвями и ждал, когда зверь ляжет. Был и другой вариант, с Денисовым под зверем, и исключить его, стоя у стены в коридоре ЦФГ, я не мог. Я убрал телефон и стал считать, за сколько такси довезёт меня до клиники в пятницу днём.

Дверь аудитории открылась. Вышел Дронов, за ним, придерживая под мышкой учебник, вышел правый. Дронов направился ко мне, я убрал руку от кармана.

— Покровский, — он остановился в шаге, повернулся к своему спутнику и представил его так, как представляют на кафедре, полным титулом. — Уважаемый профессор Колчин. Игорь Дмитриевич.

Я пожал протянутую руку. Колчин. В прошлой жизни у меня на полке стояла тонкая книга в серой обложке, про послеоперационное ведение при повреждениях оболочки, и к ней я лазил чаще, чем к толстым учебникам, потому что в ней были таблицы по суткам и дозы, которых больше нигде не было. На корешке стояло «Колчин». Ту книгу я покупал дважды, первую зачитал до того, что она разошлась по корешку, а вторую у меня увели с кафедры, и больше её было не достать. Лица на обложке не было, лицо я видел сейчас, в первый раз, и это было лицо человека лет под семьдесят, грузного, который два часа просидел напротив меня с учебником и задал один вопрос.

Ого. Вот кому я сдавал.

— Игорь Дмитриевич хочет познакомиться с вами поближе, — продолжал Дронов. — Просил, так сказать, подвести. Я подвёл. А я пойду, мы-то с вами знакомы.

Он кивнул нам обоим и ушёл, с той же прямой спиной, с какой два часа сидел за столом. Я подумал, что лишних слов он мне не говорил и на восьмом этаже, и сегодня обошёлся без них, и что это, по-видимому, и есть его способ сказать лишнее.

— Михаил Алексеевич, — Колчин всё ещё держал мою руку и теперь пожал её второй раз, уже не по протоколу. — Я вас слушал два часа и, признаться, кое-что записал. Нет, не в протокол. Для себя. Вы не против, если мы обменяемся телефонами? Я хотел бы пригласить вас к нам на кафедру. Не читать, упаси бог, просто поговорить. У меня там есть кому послушать про границу метода от того, кто нашёл её руками.

— С радостью, — ответил я, и это была правда.

Мы обменялись номерами. Он диктовал медленно, по две цифры, проверяя по своему экрану, сам записал мой номер, с третьего раза, дважды промахнувшись мимо кнопки. Телефон у него был старый, с большими цифрами. Я сохранил номер просто под фамилией, без «профессор». Браслета на запястье не было, это мне понравилось больше всего.

— Позвоню на неделе, — сказал он. — Идите, по вашему лицу видно, что вас ждут в другом месте.

Я поблагодарил, попрощался и пошёл к лестнице. На площадке я ещё раз набрал Денисова.

Абонент был недоступен.

На улице было начало первого. От ЦФГ до клиники в пятницу днём минут двадцать пять, если без пробок, и сорок, если с ними. Я вызвал машину, стоя на крыльце, в метро телефон ловит хуже, чем в лесу за бродом, поэтому сразу отмёл этот вариант.

Такси подошло, я сел назад. В машине играло радио, я включил звук на телефоне, положил его на колено экраном вверх и смотрел на него до самого Литейного. Там он зазвонил сам.