— Михаил Алексеевич! — Денисов кричал, и за его голосом шумел ветер и, кажется, вода. — Михаил Алексеевич, всё хорошо! Всё получилось! Я вколол, всё, что было, под грудную ветвь, снизу вверх, как вы сказали, и он ничего, стоял, а через минуту медленно пошёл вниз, я почувствовал по ветвям, они пошли вниз, и я полез обратно, по тем же ветвям, вниз, в бедро, и вылез, пока он ещё садился. Он лёг! Он лежит, Михаил Алексеевич, на четырёх, ладонь на земле, и дышит, я видел, как сено на груди ходит. Он лежит и спит, по-моему…

— Ты цел? — перебил я.

— Я цел. Я весь в сене, даже в волосах, и руки, — он засмеялся, с хрипом, — руки трясутся, но я цел. Я вылез и отошёл, как вы сказали, и он лёг, на то же место, у брода, прямо у воды. Квадроциклисты как заглохли на том берегу, так и стоят, они видели, как он садится, теперь курят, а между ними и бродом Матвей с пикапом поперёк дороги. Матвей разбирается. Он мне сказал, чтобы я к ним не лез, что это дело егерское, зверь цел, и это главное, с людьми он разберётся сам.

— Матвей прав, — отрезал я. — Не лезь.

— Я не лезу. Я сижу на камне в десяти метрах от него и смотрю, как он дышит, — Денисов перевёл дух. — Михаил Алексеевич, он спит. Правда спит. Я трогал ладонь, она тёплая.

Я закрыл глаза и посидел так два квартала. Водитель посмотрел на меня в зеркало, ничего не спросил и переключил радио на другую станцию, где тоже пели. Зверь лежал у брода и дышал, мой врач сидел рядом на камне с сеном в волосах, и это было то, чего я хотел от сегодняшнего дня больше, чем бумаги с четырьмя подписями во внутреннем кармане.

А потом я открыл глаза. Денисов ждал на своём камне, и кое-что я ему ещё не сказал.

— Кирилл. Слушай внимательно. Он встал, прошёл триста метров на своих четырёх, стоял под шум и крик, его уложили ударной дозой седативного в Ядро. Для здорового зверя это стресс. Для зверя, у которого Ядро гаснет четвёртый месяц, это удар, которого Ядро может не выдержать. Не сейчас. Через час, три, к вечеру. Я не знаю, когда, потому что не знаю, что с ним. Мы до сих пор этого не знаем. Вода чистая, грунт тоже, а Ядро гаснет.

— Понял, — голос у Денисова стал собранным.

— Нужна динамика. Замеры по графику, чаще, каждый час, пока он спит. Температуру мха, пульсацию ладонью, сколько раз в минуту. Пробы с него повторно, кровь, если доберёшься до канала, и мох с груди, свежий, после укола. Всё в контейнеры с подписью, когда взято. Сравним со вторничными. Если пульсация пойдёт реже, чем во вторник, звонишь мне сразу, в любое время.

— Понял. Беру повторные, — он уже шёл, я слышал по дыханию. — Контейнеры у меня в коробке, в доме. Я сейчас схожу. Михаил Алексеевич, а вы? Как?

Я посмотрел в окно. Такси стояло на светофоре за два квартала от клиники, и за стеклом шёл обычный пятничный день.

— Сдал.

В трубке помолчали, потом Денисов сказал «ура» так тихо, что я едва разобрал, и ещё раз, громче, затем пошли короткие гудки, связь оборвалась. Такси тронулось, поехало дальше.

В приёмной никто не работал. Это я понял с порога, у стойки стояли все, Люба за стойкой, Ксюша перед стойкой с журналом, прижатым к груди, Саня у стены с пакетом, из которого торчал батон, Петрович у двери в лабораторию с кружкой, и даже Смолина вышла из кабинета и стояла у вешалки, сложив руки, с таким лицом, с каким она ждёт результат анализа.

Пациентов в приёмной было двое, женщина с переноской и дед с кроликом на руках, они тоже смотрели на дверь, потому что смотрели и все остальные. Феликс сидел на своей жерди у окна и делал вид, что спит.

Я снял куртку, повесил её и вытер ноги. Люба не выдержала первой.

— Ну шо? — она упёрлась обеими ладонями в стойку. — Михаил Алексеевич, та не тяните, шо там?

— Сдал.

Дальше произошло то, что я потом вспоминал по частям, целиком этого увидеть было невозможно. Люба всплеснула руками так, что со стойки слетел журнал записи, и сказала «ото ж», и ещё раз «ото ж я ж говорила», и ещё что-то по-ростовски, чего я не разобрал, потому что одновременно с ней Ксюша выпалила «я знала, я знала, я вчера карты раскладывала, там был король», уронила свой журнал, наклонилась за ним и снесла бедром стойку с бланками. Бланки поехали по полу. Петрович кивнул, поставил кружку на подоконник и ушёл в лабораторию, закрыв за собой дверь. Смолина сказала сухо, что иначе и быть не могло.

— Там был король, — повторяла Ксюша, собирая бланки с пола и роняя половину обратно, — король и десятка, десятка это дорога, а король это… это вы, Михаил Алексеевич, в очках, ну то есть без очков, но вы…

— Мельникова, — напомнил я, — бланки.

— Бланки, да, — выпалила она и уронила ещё два.

Пухлежуй вылез из-под стула Любы, подошёл ко мне, обнюхал ботинки и облизал руку, которую я ему не протягивал. Рука стала мокрой до запястья.

— Та отстань ты от человека, — Люба перегнулась через стойку, — он тебе шо, батон? Иди сюда, под стул.

А потом подбежал Саня. Он бросил пакет с батоном на стул, обхватил меня поперёк туловища, оторвал от пола и закружил по приёмной, между стойкой и вешалкой, так что у меня перед глазами прошли по кругу Люба, окно с Феликсом, дверь лаборатории, Смолина, дед с кроликом и снова Люба.

— Мих! Мих, ты сдал! Ты сдал, а я говорил! Я всем говорил, что он сдаст!

— Ну хватит, хватит, — я хлопнул его по спине, — поставь на место. Шестаков. На пол.

Он поставил. Я подождал, пока все успокоятся. Саня стоял передо мной, красный, со сбитой набок чёлкой, и улыбался так, что мне стало совестно за все наказания, которые я ему назначал. Потом совесть прошла, наказания он заработал честно.

Я стоял посреди приёмной с мокрой рукой, бланками под ногами, и смотрел на них. Нас тут набралось шестеро, не считая пациентов, зверей и батона на стуле. Год назад здесь были стойка, кушетка и я. Я подумал, что это хорошая клиника, и что эту мысль я никому не скажу, потому что она не прагматична.

— Торт, — объявила Люба. — Я испеку торт. Сегодня. Та шо там печь, у меня всё есть, «Прага», вы ж любите «Прагу», я вчера ещё шоколад купила, я знала.

— Подождите с тортом, Любовь Степановна, — остановил я её.

— Та шо ж ждать?

— Вот так. Я сдал экзамен. Это бумага. Статуса у клиники пока нет, его дают после рассмотрения, и до тех пор мы с вами пет-пункт, как и вчера, — я показал на бланки на полу. — Дошлём документы, получим статус, тогда и будем отмечать. Тортом, «Прагой», чем хотите. А пока, за работу. У нас в приёмной два пациента смотрят, как мы прыгаем.

Женщина с переноской улыбнулась. Дед сказал, что он не торопится, кролик тоже.

Все разошлись. Ксюша собрала бланки, а Саня, подняв Любин журнал, забрал батон и унёс его в стационар, и я так и не узнал, зачем он его принёс. Смолина у двери кабинета задержалась.

— Как Броды? — спросила она вполголоса. — Вы с утра не звонили, я два раза смотрела телефон.

— Зверь встал от шума и прошёл триста метров. Денисов его уложил. Залез внутрь и уколол в Ядро по инструкции с моих слов по телефону. Лежит, спит. Денисов берёт повторные анализы. Вечером расскажу.

— Залез внутрь, — повторила она без вопроса, и я видел, что она представила это так же, как я, в полный рост, с сеном. — Хорошо. Вечером.

Она ушла в кабинет, по-моему, она улыбнулась.

В ординаторской я сел за компьютер, достал из куртки аттестационный лист, разгладил сгиб ладонью и положил в сканер. Сканер у нас старый, он думает над каждой страницей, и за это время я успел открыть сайт надзора, войти по номеру заявления и увидеть то же, что видел в августе, в сентябре и на прошлой неделе: «на рассмотрении». Строчка не менялась два месяца. Я знал, почему, и теперь у меня в сканере лежало то, чего ей не хватало.

Форма досылки открылась с третьего раза. Я прикрепил файл, выбрал в выпадающем списке «документ об аттестации главного врача», проверил, что номер заявления тот, и нажал «отправить». Сайт подумал и выдал зелёную плашку, документ принят, приобщён к делу, дело на рассмотрении, о результате заявитель будет уведомлён. Ниже мелким шрифтом стояло, что за оригиналом документа явиться лично по вызову.