Я откинулся на спинку и посмотрел на зелёную плашку. Два месяца дело лежало без одного листа, теперь оно лежало с ним. Для сайта ничего не произошло. Я же только что отправил в надзор последнее, что у меня могли попросить, и дальше оставалось то, чего я не умел ещё с прошлой жизни, ждать.

В лабораторию я вошёл без стука, когда у Петровича работает центрифуга, он всё равно не слышит. Петрович сидел к ней спиной, за столом, и перед ним лежали листы, шесть в одной стопке и шесть в другой, и ещё один, отдельно, по чашкам посева.

— Готово? — спросил я.

— Со вчерашнего вечера, — он не обернулся, пока центрифуга не сбавила обороты. — Вы были заняты. Садитесь.

Я сел на табурет и взял листы. Шесть по воде, с каждого водопоя, против течения, не взмучивая дна, как он велел перед поездкой. Шесть по грунту, с глубины ладони. Второй прогон, по другой методике, той самой, которую он обещал, когда первый прогон ничего не дал.

Я читал по колонкам, сверху вниз, и в каждой колонке стояло то, что должно стоять в здоровом лесу, соли и органика в норме, тяжёлых металлов нет, эфирная активность фоновая, та, что есть в любой луже, тоже в норме. Посев на третьи сутки без роста. Шесть чашек, и во всех ничего.

— Всё в норме, — сказал я.

— Вот именно, что в норме, — Петрович взял у меня верхний лист и положил обратно на стол, ровно, краем к краю с остальными. — Вода и грунт в норме. Посев чистый, я его ещё четверо суток подержу, но на третьи он уже должен был показать хоть что-то, если там есть что показывать. А Ядро у зверя гаснет.

— Быть такого не может, — я снова взял лист по грунту, по пробе с самого холма, и прочёл его сверху вниз второй раз, медленнее. Цифры не изменились. — Зверь четыре тонны, лежит на одном месте четыре месяца, под ним теплая земля, вокруг него мор. Что-то должно быть. В воде, в земле, в чём-то. Он же из этого буквально состоит. Если его что-то вычерпывает, оно откуда-то берётся.

— Я тоже так думал, — Петрович снял очки и потёр переносицу. — Но этого нет. Я два раза прогнал по-разному и третий раз для себя, на той пробе, что с него самого. Там чистая земля. Лучше, чем у меня на даче.

Я положил лист. Центрифуга остановилась, в лаборатории стало слышно, как гудит холодильник. Три месяца шёл мор, а земля была чистая. Десятки находок с пустыми Ядрами, медведь, мангуст, зверь, у которого Ядро гасло у меня под ладонью, и всё это при чистой воде. Что-то мы меряли не то. Стандартный анализ ищет то, что в земле, соли, металлы, живое. То, что в земле связано, он не видит.

— Петрович, — сказал я. — А если глубже, по фракциям. Отдельно то, что в земле просто лежит, отдельно то, что в ней держится. Расширенный анализ, углублённый.

Он посмотрел на меня и помолчал. Потом посмотрел на лист из-под холма.

— Дробное осаждение, — проговорил он задумчиво, — с выделением связанной эфирной фракции. Отдельно свободную, отдельно ту, что в породе сидит. Я так делал один раз, давно, по другому поводу.

— Именно, — подтвердил я.

Он почесал затылок. Это у него означало, что он уже считает, сколько это займёт и чего ему не хватит.

— Можно, — решил он. — Реактивы есть, но не все, один придётся заказать, это дня три. Так увидим, что в ней связано с эфиром, а что просто лежит. Если зверь из неё что-то берёт или она из него, оно будет в связанной.

Я протянул ему папку со всеми листами, собрав их со стола в том порядке, в каком он их разложил.

— Действуйте. И закажите реактив сегодня.

— Уже, — он показал на экран за центрифугой, где висела открытая форма заказа, я прочёл сумму. Восемнадцать тысяч за литр. Я прикинул, из какой статьи это возьму, и утвердил.

Я вышел и закрыл за собой дверь. Центрифуга за ней снова набрала обороты.

До стойки я дошёл с намерением взять следующего пациента и до вечера не думать про надзор и фракции. У Любы в журнале следующим стоял парень с клеткой, и я уже протянул руку за картой, когда в кармане зазвонил телефон. Олеся.

Она обычно не звонила мне на работу. Она писала, коротко, про ужин и про то, что купить, а звонила два раза за всё время, и оба раза это было не про ужин.

— Миш, — сказала она, и по голосу я понял, что стоит она не в зале. — Зайди. Сейчас, пожалуйста. Я не знаю, что с ним.

— С кем? — спросил я, уже обходя стойку.

— С Рогаликом. Он лежит. Миш, зайди.

— Иду, — выдохнул я.

Я положил карту обратно на стойку. Смолина выходила из кабинета с предыдущим пациентом, и я поймал её у двери.

— Екатерина Андреевна, мне надо отойти. Справитесь?

— Конечно, — она даже не спросила, куда и зачем, взяла со стойки карту парня с клеткой и назвала фамилию в зал.

Куртку я не надевал. Через дорогу было тридцать шагов, я прошёл их быстро, глядя под ноги, и успел подумать, что грелень первого уровня, здоровый, с нормальными анализами, на корме, который я сам расписал, лежать среди дня без причины не может. Причина была. Я её пока не знал.

В кафе было по-пятничному, половина столиков занята, Марина за прилавком отпускала кому-то чай и на меня не смотрела, ей было некогда. Столики у подсобки были заняты, я прошёл между ними, не глядя. Олеся ждала у двери в подсобку. Лицо у неё было ровное, она умеет держаться на людях, но руки она сцепила перед собой так, что побелели костяшки.

— Там, — сказала она и открыла дверь. — Он утром по залу бегал, Марине под ноги лез, она его половником гоняла. В двенадцать сидел на подоконнике, как всегда. А в час я его с подоконника сняла, он лежал там вялый, я подумала, спит, и унесла в каморку. Сейчас зашла корм давать, а он так же лежит. Позвала, он не повернулся. Я его подняла, он тёплый, дышит, мягкий весь, и глаза открытые. Я его положила обратно и позвонила тебе.

— Значит, между двенадцатью и часом, — уточнил я.

— Получается, да.

Каморка была та же, восемь метров, настил на ладонь от пола, две лежанки, миски, лампа. Плюшка сидела на своей лежанке, собранная, подобрав бок, и смотрела на меня, потом встала, тяжело пошла ко мне и ткнулась мордой мне в ладонь. Это она делала всегда. Рогалик лежал на второй лежанке на боку, вытянув лапы, и смотрел в стену. Глаза у него были открыты. Он не спал, смотрел мимо нас всех, в одну точку на стене, где ничего не было.

Час, самое большее, и этот час он провёл в зале, на подоконнике, на глазах у Марины и посетителей. За час здоровый грелень в зале кафе может съесть что-то с пола или сорвать Ядро, если его напугать до судорог. Падать там неоткуда, подоконник низкий. Оставалось Ядро и отравление.

Я опустился на колени рядом с настилом и положил ладонь на Рогалика. Тёплый. Грелень тёплый всегда, на то он и грелень, но этот был тёплый ровно, без жара, и под ладонью шло медленное, глубокое дыхание, без хрипа.

Я отвёл ему верхнее веко. Зрачок стоял широкий и на свет лампы сузился лениво, с опозданием. Второй зрачок вёл себя так же.

Я пощупал живот, он был мягкий, без напряжения и боли, зверь на нажим не дёрнулся и не повернул головы. Лапы тёплые, подушечки сухие, когти втянуты. Ладонь на грудь, под переднюю лапу, Ядро первого уровня, маленькое, било ровно, в своём ритме, без сбоев и провалов. Оболочка под пальцами была целая. Ядро я вычеркнул.

Оставалось странное отравление, без рвоты, судорог, и боли в животе, с одним тёплым спокойствием. Я согнул ему заднюю лапу в колене и отпустил, она легла обратно так, как упала, без тонуса.

«…тепло… кружится… пол едет… спать…»

Это дошло через ладонь, вяло и с паузами, и в этом не было боли и страха, одно тёплое кружение. Болезнь выглядит иначе. Так лежат после второго стакана.

Отравление без боли и рвоты, с тёплым кружением и широким зрачком, у человека называлось бы одним словом, и у зверя оно называлось так же, только я не верил, пока не проверил. Я наклонился к его морде и втянул воздух из приоткрытой пасти. Дыхание у греленя сладковатое, травяное, его ни с чем не спутаешь. Поверх травяного шёл второй запах, резкий и знакомый. Я закрыл глаза, чтобы убедиться, что мне не кажется. Не казалось.