Второй был заперт на щеколду без замка. Я откинул её и открыл дверь.

Генератор стоял посередине, на дощатом полу, бензиновый, жёлтый, с заводской наклейкой на боку, какие продают в любом строительном магазине за сорок тысяч. От него к окну шёл кабель, кабель уходил через раму в сторону избы. Рядом стоял бак с бензином, канистра с маслом, воронка. Под генератором пол был тёмный.

Я присел. Пятно было большим, с полметра, масло ушло в доски, доски разбухли, в щелях между ними было черно и мокро. Генератор тёк, его не чинили, только подливали масло и заводили. Масло уходило под пол. Сколько — я не знал. Четыре месяца по литру в неделю давали ведро с лишним.

Я почувствовал запах, когда нагнулся к щели. Масло, бензин и поверх этого, грибной, сырой, тяжёлый. Из-под пола.

— Тут всегда опята, — подсказал Матвей за моей спиной. — Вырубка старая, под избой пни. Каждую осень корзинами.

Я выпрямился. Говорить это вслух было необязательно, все трое уже стояли в дверях, но я сказал, потому что сказать, значит проверить, ровно ли сходится.

— Им не хватало электричества. Они привезли генератор и поставили сюда. Генератор потёк, масло пошло под пол. Под полом старая грибница, на пнях, эфирная, как всё в этом лесу. Масло на грибницу. И вот оттуда.

Сенклер молчал.

— Это и есть человек, — я повернулся к нему. — Я вам утром говорил. Не вы. Но ваш лес.

Люк я увидел сразу, как только перестал смотреть на генератор: квадрат в досках у дальней стены, с кольцом, утопленным в пол, и доски вокруг него были такие же тёмные, как под генератором. Я подошёл, взялся за кольцо. Кольцо было холодным и липким.

— Вот оно, — произнёс я.

И поднял крышку.

Из подпола мне в лицо, не спеша, одной серой волной, поднялась пыль.

Я успел задержать дыхание. Рефлекс был старше любого разума: когда тебе в лицо из подвала идёт что-то серое, ты не вдыхаешь, ты отворачиваешься и ждёшь. Я так и поступил, держа крышку на весу, а теплая и сухая пыль дошла до лица, коснулась щеки, и остановилась.

Потом она пошла назад.

Боковым зрением я видел это смутно, потом повернул голову и увидел прямо. Серая волна, поднявшаяся из люка, зависла в полуметре от меня, повисела и слоями, не торопясь, начала оседать обратно в проём.

Я ей был не нужен. Я стоял над ней с закрытым ртом, без воздуха в лёгких, и до меня дошло, почему. Ядро у человека наружу не пульсирует. У меня ничего нет, что отдавало бы в воздух тепло и ритм, у меня есть сердце и печень, и всё это для неё было бесполезным. Она искала зверя. Которого в сарае не было.

— Отойдите, — сказал я, не оборачиваясь. — Оба. К двери. Матвей, вы тоже.

— Я не зверь, — сухо заметил Сенклер за моей спиной.

— Я тоже. Отойдите.

Они отошли. Я услышал, как у двери скрипнули доски, и посмотрел вниз. Вся пыль ушла в люк, до последней крупинки, и в проёме снова было темно. Я достал телефон, включил фонарь и посветил.

Подпол был неглубокий, метра полтора, земляной, с нижними венцами брёвен по стенам. Прямо под тем местом, где наверху стоял генератор, земля была чёрной и блестела. Масло собралось в низине, в лужу, и от неё во все стороны по земле и по нижним доскам расходилось нечто белое.

Я знал, как выглядит грибница, её видел всякий, кто хоть раз переворачивал старую доску в сыром месте: белые нити, тонкие, как паутина, и толстые, как шнурки, сплетённые в войлок. Эта была такой же, только войлок лежал на земле ковром от стены до стены и в свете фонаря отливал серым, потому что на нём сидели они.

В дальнем углу было гнездо, там, куда стекало масло. Я не сразу понял, что это гнездо, потому что оно шевелилось. Серый ком размером с ванну лежал на грибнице и жил. Он был сложен из мошки, из миллионов мошек, сидящих друг на друге слоями, и верхний слой медленно перетекал по нему, как рой пчёл по ветке, когда матка внутри и ему некуда лететь.

От кома к луже масла шли серые дорожки. Мошка стекала вниз, к маслу, сидела там и поднималась обратно. Ее часть поднималась выше, к люку, ко мне, и не дойдя останавливалась. Я был не тот.

Мне хватило несколько секунд с фонарем. Я видел всё, что надо было, и внизу ничего не было, что можно взять руками или залить из канистры.

Ком сидел на грибнице, под грибницей было масло, а всё вместе лежало под полом сарая, поставленного в ельнике на болоте. Это была ферма, и работала она четвёртый месяц.

Опустив крышку, я вытер липкие от кольца пальцы о штаны и выпрямился.

— Ну? — спросил Сенклер.

Матвей стоял за ним на пороге и смотрел мимо меня, на люк, так, как час назад смотрел на пар над Коповником: он ждал, когда ему скажут.

— Я говорил вам утром и говорил час назад, — я подошёл к ним и остановился у генератора, потому что от люка хотелось отойти. — Теперь я видел. Генератор течёт с мая. Масло ушло под пол. Под полом старая грибница, на пнях, вы сами сказали, тут всегда опята. Грибница эфирная, как всё в этом лесу, и масло для неё, как для нас с вами с утра сковородка сала. Она пошла в рост. На ней завелась мошка. Там внизу ком, Ричард, величиной с ванну, он живой и шевелится, и от него дорожки к маслу, как к кормушке. Там не десяток мошек. Там гнездо.

Сенклер смотрел на крышку люка.

— Я вам говорил, что человек приложил руку, — сказал я. — Вот и рука.

— Генератор, — произнёс Сенклер.

— Он.

— Матвей, — он не повернул головы. — Ты видел, как они его заводили?

Матвей подумал. Он всегда думал перед ответом, и ответ потом выходил ровно по размеру вопроса.

— Заводили. Я мимо избы ходил, с колеи слышно, он тарахтит. Сколько раз, не считал.

— С мая?

— С конца мая. Как сараи поставили.

Сенклер кивнул и больше ничего у него не спросил. Я стоял и смотрел на жёлтый бок генератора с наклейкой, что стоит сорок тысяч в любом строительном, и думал, что четыре месяца мора, от первых птиц до зверя у брода, начались с того, что кому-то в избе захотелось холодильника и света. Охотники не знали. Они просто не чинили то, что течёт, а такие люди губят леса надёжнее любых злодеев.

— Что с этим делать? — спросил Сенклер.

С ответом я задержался: ответов у меня было два, и оба мне не нравились.

— Его не взять медью. Тем раствором, что у нас в канистре, я могу залить зверя, у которого есть Ядро, канал, кровь, ему есть куда это ввести. А тут куда? В грибницу? Я могу вылить туда ведро, десять вёдер, мошка на дорожках сдохнет, а ком будет сидеть на грибнице и делать новую. Второй способ вы и сами видите.

— Сжечь, — сказал Сенклер.

— Сарай стоит на бугре в ельнике. В сарае бак с бензином. Вокруг на десять шагов болото, за болотом лес, ваш лес, сухая осень. Я врач, Ричард. Я не поджигаю в лесу строения с бензином, у меня для этого нет ни квалификации, ни желания потом объяснять, почему у вас выгорел ельник. Это надо вызывать ЦФГ, у них есть специалисты по эфирной живности вне справочника.

— Я знаю, кому подать запрос, — сказал Сенклер.

Я посмотрел на него. Он сказал это тем же голосом, каким говорил «лес мой», и имени не назвал. Подробностей не будет: у этого человека везде были свои люди для запросов, а спрашивать, кто они, было бесполезно.

— Вот и хорошо, — согласился я. — Пусть приедут и возьмут это на себя. Иначе лесу снова будет плохо, через две недели или через месяц, как только Ядро у зверя снова станет тёплым. Одно, Ричард. Одна просьба.

— Говорите.

— Коповника им не показывайте. К броду не водите, про зверя не рассказывайте, запрос, про мошку, сарай, и гнездо. Зверя нет в реестре. Люди из ЦФГ любят, когда всё в реестре, а когда чего-то в там нет, они начинают это вносить, и у нас с вами будет не один больной зверь, а комиссия.

Сенклер выдержал паузу.

— Я понял, — кивнул он.

Матвей уже отошёл к пикапу. Он не спрашивал, куда мы едем, он знал.

Денисов ждал нас у брода, стоя на том же месте, где мы его оставили, с браслетом на запястье и блокнотом, и когда пикап остановился, он пошёл к нам, не дожидаясь, пока мы вылезем, и заговорил с трёх шагов.