Коктейль мы смешивали на кухне у Сенклера, потому что другого стола с водой и весами в Бродах не нашлось, а Сенклер, услышав слово «развести», сам открыл дверь в кухню и включил свет.

Кухня у него была такая, какую я помнил по обеду у Гольдмана, только без гостей: длинный стол, плита на шесть конфорок, весы с чашей, ряд кастрюль по размеру. Он снял с крюка самую большую, двадцатилитровую, поставил на стол и, не спрашивая, начал наливать в неё воду из кипевшего чайника.

— Стерильную, — я перехватил чайник. — Не из чайника. Физраствор. Вода нужна только для разведения хелата, и её тоже надо кипятить.

— Кипячёная, — он показал на чайник. — Десять минут назад.

— Тогда пойдёт.

Он стоял над кастрюлей с таким лицом, какое у него было над Речным Мохначом у Гольдмана, и я понял, что спорить с ним о посуде сейчас не стоит.

Матвей принёс из пикапа коробки с физраствором и поставил у стола. Денисов распечатывал флаконы.

— Четыре тонны, — я достал хелат. — Разведение один к двадцати. Литр хелата на двадцать литров раствора. У нас двенадцать литров физраствора в тридцати флаконах и два моих пакета, итого пятнадцать, значит, хелата идёт семьсот пятьдесят. Стабилизатор по весу, одна упаковка на тонну, у нас две. Значит, вводим половину дозы и растягиваем.

— Семьсот пятьдесят на пятнадцать, — Сенклер пересчитал вслух, глядя в кастрюлю. — Один к двадцати. Верно.

Он считал объёмами. Мне это подходило. Денисов отмерял хелат мензуркой, Сенклер держал кастрюлю за ручки, чтобы она не ездила, Матвей стоял в дверях с пустой канистрой и ждал команды. Раствор получился бледно-зелёный, прозрачный, с запахом меди, знакомым мне по выставочным кристаллам. Этот запах в кухне у Сенклера был неуместен так же, как все мы.

— Готово, — я закрыл бутыль. — Переливаем в канистру, канистру в пикап. Кирилл, системы, катетеры, мой набор. Матвей, ведро у ручья, оно там стоит. Ричард…

— Я еду, — перебил Сенклер. — Хочу посмотреть, как там зверь.

Он сказал это тем же тоном, каким говорил про скважину, и я не стал спорить второй раз за день.

К броду поехали на том же пикапе, за рулём теперь сидел Матвей, парень остался у дома. Сенклер сел вперёд. Денисов держал канистру между коленями, я держал сумку. Колею от квадроциклов Матвей проехал ровно, обе лужи по краю, и у воды остановился там же, где утром стоял фургон, в десяти метрах от холма.

Коповник не изменился. Он лежал на четырёх, ладонью в воде, сено на груди ходило раз в полминуты, ведро стояло, где его поставил Денисов. Сенклер вылез, подошёл на пять шагов и остановился. Он смотрел на холм, месяцами простоявший в его лесу, и ничего не сказал. Матвей встал рядом с ним.

Я пошёл к груди.

Грудь у лежащего Коповника была в двух метрах над землёй. К ней надо было подняться по руке, по тому месту, где сено слежалось и держало ногу. Утром я стрелял в грудь с тридцати шагов. Теперь, с системой в руках, я искал на ощупь то место под грудной ветвью, где сено было насквозь тёплым.

Нашёл. Там, куда вошёл первый дротик, в сене осталась дырка размером с палец, с тёмным дёрном вокруг. Раздвинув сено, я нащупал под ним то твёрдое, что у него вместо кожи, а рядом, в прогале между ветвями, то мягкое, что было под кожей. Катетер вошёл с третьего раза. Денисов подал систему снизу. Я закрепил её на ветви костяка, как на штативе, и открыл.

— Флакон, — попросил я.

Он подал. Раствор пошёл.

Дальше нужно было ждать. Ждать я умею хуже всего из того, что умею. Положив ладонь на сено рядом с катетером, туда, где теплее, я ждал слова. Слово не шло. Спокойно, Покровский, в нём четыре тонны, у него всё медленно. Пульсация под ладонью была, я её чувствовал через сено, медленная, с провалами длиннее, чем я бы хотел.

«…тепло…»

Одно слово через две минуты. Я не понял, про что оно: про раствор, ладонь или про Ядро. Принял за хороший знак.

— Пульсация сорок шесть, — снизу доложил Денисов. — Сорок семь. Михаил Алексеевич, сорок семь.

— Вижу.

Под ладонью у меня было то же, что у него в окне.

На четвёртой минуте пошёл пар. Я принял его за дыхание: холодало, с ручья тянуло сыростью, над сеном на груди могло парить. Но пар шёл не из ноздрей, он шёл из мха. Из мха на ладонях, на сгибах, из того, что росло на спине под кипреем, со всего тела, тонкими серыми струйками. Серыми. Я знал этот цвет, видел его днём на драконе.

— Что это? — снизу спросил Матвей. Он спросил громко, впервые за день, и я увидел, что он отступил от холма на шаг.

— Это ядроед, — ответил я. — Он горит. Медь зашла в Ядро и жжёт то, что там сидит, а то, что сгорело, выходит наружу. Его там много. Будет гореть два дня, может, три. Кирилл, ты остаёшься. Два раза в день, утром и вечером, система, половина дозы, замеры каждые три часа. Если пульсация пойдёт вниз, звонишь мне. Если выше шестидесяти, тоже звонишь, это будет значить, что я ошибся с дозой.

— Понял.

Сенклер смотрел на пар. Руки в карманах, с тем же лицом, что и всегда, но смотрел он на него долго.

Я слез по руке на землю, вытер ладони о штаны и сказал то, что думал всё время, пока вводил катетер.

— Это не выход.

Сенклер перевёл взгляд на меня.

— Я его вылечу. Это два дня, и он встанет. А потом он ляжет снова, потому что мошка в лесу. Она в птицах, зайцах, лисах, в мертвечине, которую не подобрал Матвей. Она на всём, что ещё дышит в этом лесу, и как только Ядро у него снова станет тёплым, она на него сядет. Мы будем лечить его каждые две недели, и каждый раз я буду ездить в райцентр за медью. Надо искать источник. Я вам говорил утром: она заводится там, где приложил руку человек. Я повторю ещё раз и буду повторять, пока мы его не найдём.

— Я вам ответил, — Сенклер не повысил голоса. — Ничего не строили.

— Так охотники строили, — подал голос Матвей.

Он сказал это, глядя на пар, тем же голосом, каким говорил «у ручья» и «за просекой», и я не сразу понял, что он сказал.

Сенклер повернулся к нему.

— Не понял.

— Охотники. Из райцентра, которые на квадроциклах. Они у избы два сарая поставили. Новых. Я с колеи видел, в мае, когда они приезжали. Строили. Я вдаваться не стал, изба их, что они там ставят, не моё дело.

— В мае, — повторил я.

— В конце. Доски привозили на прицепе.

Я посмотрел на Сенклера. Он смотрел на Матвея и какое-то время молчал. Потом сказал:

— Изба их. Двадцать лет ездят. Я не мешал.

— Лес ваш, — напомнил я.

— Лес мой.

Мор шёл четвёртый месяц. Сараи стояли с конца мая. Я умею считать и без калькулятора, а тут и считать было нечего.

— Надо посмотреть сараи, — я уже шёл к пикапу. — Сейчас.

Матвей шёл впереди меня.

Брод Матвей переехал, не сбавляя хода, вода дошла до порогов и ушла. На том берегу колея поворачивала в ельник. Дальше я узнавал дорогу, которой не видел: по ней в пятницу уходили квадроциклы, Денисов рассказывал мне это по телефону, пока я сдавал экзамен. Ельник стоял плотный, тёмный, колея шла по нему между стволов. По обе стороны от неё, в десяти шагах, начиналось болото, я видел воду между кочками. К избе была одна дорога. Матвей говорил это ещё на прошлой неделе.

Изба стояла на вырубке, на бугре, старая, с новым крыльцом. Окна были закрыты ставнями, на двери висел замок. Людей не было. Следы на колее перед избой были старые, присыпанные хвоей. Два сарая стояли слева от избы, в двадцати шагах, из свежей, ещё не посеревшей доски, с крышами из одинакового профлиста. Матвей не соврал: новые сараи, два.

— Пятница, — Матвей кивнул на следы. — С тех пор никого.

Сенклер вылез из пикапа и первым пошёл к сараям. Он шёл так же, как ходил по своему двору. Для него этот бугор ничем от двора не отличался, а двадцать лет он сюда не ходил просто потому, что ему было всё равно.

Первый сарай был не заперт. Внутри лежали дрова, стоял прицеп от квадроцикла с ржавым дышлом, в углу три пустые канистры, я проверил. Запах был обычный, дровяной. Ничего.