— Кирилл, тебе ж торт везли! Со статуса. Два куска, Олесин и Любин. Екатерина Андреевна велела сравнить и написать заключение.

Денисов взял свёрток обеими руками и прочитал на фольге: «Денисову. Не вскрывать».

— Тут написано не вскрывать.

— Это чтоб я не вскрыл, — объяснил Саня. — Тебе можно.

Саня полез в кабину. Я подошёл к борту с той стороны, где стена, и постоял у тента, пока он заводил. В голове у меня прозвучало одно слово, негромко, для меня одного:

«Увидел».

Не вопрос. Я ничего не ответил, отошёл от борта, и Саня тронулся со двора так же, как утром от калитки, без рывка, с сосредоточенным лицом. У шлагбаума он остановился, убедился, что никого нет, и поехал дальше. Сенклер, кажется, усмехнулся второй раз за день.

— Машина, — бросил он Матвею.

Матвей ушёл за дом. Через минуту оттуда выехал пикап, тот же, с которым Матвей все выходные сидел у шлагбаума, за рулём был парень лет двадцати, я его видел на прошлой неделе, он возил Злату с мангустом. Парень ничего не сказал, кивнул мне и стал ждать.

— Он отвезёт и привезёт, — Сенклер кивнул на парня. — Деньги на аптеку есть?

— Есть.

— Когда вернётесь, я с вами пойду к зверю.

Это не было вопросом, и я не стал отвечать.

Денисов сел назад, я рядом с ним, со списком в телефоне, набирая его на ходу: стабилизатор Ядра, две упаковки; хелат меди в растворе, выставочный, литровый; физраствор, тридцать флаконов по четыреста; катетеры, если есть, иглы Жане не будет, не те аптеки.

Пикап выехал из ворот и повернул к райцентру. В зеркале я видел, как Сенклер поднимает ружьё с лавки и уносит в дом.

Сорок минут до райцентра я потратил на то, чтобы объяснить Денисову коктейль, и он записывал в блокнот, тот самый, в который он с первого дня в клинике заносил мои методики. Записывал он одной рукой. Другой он придерживал на колене развёрнутую фольгу и ел торт, Олесин кусок, за ним Любин. Крошки сыпались ему на блокнот и на сиденье. Парень за рулём посмотрел на сиденье в зеркало и промолчал.

— Хелат меди, — говорил я. — Выставочный препарат, им никто не пользуется, потому что медь гасит блеск кристаллов, выставочники его боятся как огня.

— Не понял, — вскинул брови Денисов. — Выставочники же наоборот должны разгонять блеск, а не гасить? Зачем им этот препарат?

— Всё просто — есть особая норма по блеску. И в редких случаях, когда кристаллы у вида блестят слишком сильно, его используют. Во всех остальных случаях опасаются, что конкурент может подмешать питомцу, и тогда допуска по норме блеска не будет.

— Ну и сложности.

— По сравнению с нашим делом это детский сад, — хмыкнул я. — Но для нас эти нормы только в плюс. Потому что фам-техи медь используют в миллилитрах, а нам нужно гораздо больше. Этого в наших магазинах не найти. Медь убивает мелкую эфирную живность, грибок в Ядре ты чем травишь? Правильно. Мошка та же живность, только злее. Разведение один к двадцати на физрастворе, через систему, под грудную ветвь, туда же, куда я стрелял. Стабилизатор, чтобы Ядро это выдержало и не отторгло. Без него мы его отравим вместе с мошкой.

— А если стабилизатора не будет?

— Тогда разведение один к сорока и вдвое дольше. Но он будет. Пет-пункт его держит, я сам видел на прошлой неделе.

Пет-пункт его не держал. То есть держал на прошлой неделе, а теперь у них стояла пустая полка и девочка в халате, сказавшая, что поставка в четверг, а хелат меди они вообще не возят, у них не выставочный профиль, спросите в аптеке у рынка. Эфирограф за её спиной был накрыт чехлом. Я поблагодарил, и мы поехали в аптеку у рынка.

Там нашёлся стабилизатор, последние две упаковки. Я взял обе. Хелата меди не было. Провизор, пожилой мужчина, посмотрел на меня поверх очков и спросил, зачем врачу выставочный реагент. Я ответил, что лечу выставочного зверя. Дальше он не спрашивал.

Третья аптека была на той же улице, через дорогу от рынка. Там все было. Хелат меди стоял на полке за кассой, одна литровая бутыль с зелёной этикеткой. Физраствор стоял ниже, на полу, в двух коробках по пятнадцать флаконов, под бумажкой с надписью от руки.

— Зарезервировано, — провизор даже не посмотрела на коробки.

Женщина лет сорока, в белом, с бейджем, на котором я не стал читать имя. Говорила она ровно, и слово это, по-видимому, произносила сегодня не первый раз.

— На кого?

— На питомник. Они взяли с запасом, поставка у нас завтра, забирать будут через неделю. Это их флаконы.

— Они не оплачены, — вступил Денисов из-за моего плеча. Он уже достал телефон и, видимо, нашёл там регламент. — Резерв без оплаты по правилам отпуска не считается продажей. Вы обязаны отпустить товар по требованию при наличии.

— По правилам отпуска, — ответила она тем же ровным голосом, — аптека вправе формировать резерв для постоянных клиентов на срок до четырнадцати дней. Пункт шестой. Срок не вышел.

— Пункт шестой касается рецептурных…

— Пункт шестой касается резерва. Я вам сказала.

Денисов открыл рот. Я положил ему руку на плечо. Пока эти двое читали друг другу регламент, за моей спиной вошёл мужчина с ребёнком и встал в очередь. Ребёнок разглядывал Денисова, не отрываясь.

— Мне нужно срочно, — я снял руку с плеча Денисова. — Зверь четыре тонны. Я не могу ввести препарат в Ядро четырёхтонного зверя без объёма, у меня два пакета по полтора литра. Это на кошку. Если я уеду отсюда без этих флаконов, зверь будет лежать без лечения до завтра, а завтра его может уже не стать.

— Четыре тонны, — повторила она. На лице у неё ничего не изменилось, но повторила она с паузой.

— Четыре. Лесной. Он не влезет к вам в дверь, иначе я бы его привёз.

— Зарезервировано.

Я посмотрел на коробки. Тридцать флаконов, девять тысяч рублей по ценнику, то, чего в моей клинике стояло три ящика в кладовке, а здесь, за сорок минут от зверя, у меня не было ни одного флакона. Питомник, который возьмёт их через неделю. Поставка завтра.

— Предлагаю так, — я достал кошелёк. — Я забираю ваши тридцать флаконов сейчас. Сегодня до вечера вам привезут тридцать флаконов из моей клиники, в Петербурге, курьером, с накладной. Вы кладёте их на место, питомник через неделю получает свои. Чтобы вы не думали, что я вас обманываю, я оставляю залог.

Там лежали пять тысяч одной бумажкой. Это была половина наличных, с которыми я выехал из города, вторая половина уже ушла на стабилизатор.

Провизор посмотрела на бумажку. Потом на Денисова, всё ещё державшего телефон с регламентом. Потом снова на бумажку.

— Под расписку, — сказала она, и голос у неё стал быстрым и деловым. — Фамилия, телефон, название клиники. Привоз до двадцати ноль-ноль, мы закрываемся. Если не привезут, залог не возвращается, и я звоню в питомник.

— До двадцати привезут.

Она на бланке написала расписку, я расписался. Денисов, не дожидаясь, взял обе коробки на руки и понёс к двери, пока она не передумала. Хелат меди я оплатил картой и унёс сам.

В пикапе, пока парень заводил, я позвонил Смолиной. Она взяла на втором гудке.

— Екатерина Андреевна, у меня просьба. Тридцать флаконов физраствора по четыреста, из кладовки, вторая полка, в райцентр, аптека у рынка, до восьми вечера, курьером, любым, кто довезёт. Накладную на клинику. Деньги с кассы, я потом всё объясню.

— В райцентр, — повторила она. — Это где?

— Саня знает. Он едет к вам на фургоне, будет через два часа, у него ещё приборы. Если курьер не найдётся, отправьте Саню на такси, только не на фургоне, фургон к вечеру нужен Костяну.

— Саня. На такси. С физраствором. В райцентр, — произнесла она и помолчала. — Михаил Алексеевич, что у вас там?

— Зверь, — ответил я. — Большой. Я потом.

Она спросила, все ли живы. Я ответил, что всё.

— Сделаю, — она положила трубку, не прощаясь, и это означало, что сделает.

Денисов укладывал коробки в кузов под брезент, прижимая их канистрой. Я открыл телефон и дописал в список, под «хелат меди» и «физраствор», ещё одну запись: «физраствор — райцентр, до 20:00», и под ней, уже без связи с аптекой, одно слово: «машина».