Если я закроюсь, выпущу Любу с «комментариев не даём» и буду ждать, пока они замёрзнут, картинкой станет закрытая дверь с мокрым стеклом да лысый зверь, снятый через щель. К вечеру под этой картинкой будет ровно та история, которую им сложили.

— Я не буду никому ничего объяснять, — сказал я. — Объясняться мне нечем: хозяйки нет, паспорта нет, и кто ей это посоветовал, я не знаю. Я сделаю наоборот. Любовь Степановна!

Дверь открылась сразу, Люба стояла за ней.

— С крыльца отберите пятерых, с камерой и с диктофоном, и пустите в приёмную. В стационар не пускать. В смотровую не пускать. К стойке, и всё.

— Их четверо, Михаил Алексеевич.

— Значит, четверых.

Ксюша, стоявшая у двери с пустым пакетом, посмотрела на меня так, как будто я предложил пустить в стационар Комарову.

— Вы их пустите? Сюда? Они же всё снимут. Они же Феликса снимут!

— Они сами пришли. Феликс у нас чучело, он с утра репетирует.

С жерди у окна в приёмной, через открытую дверь, донёсся скрип.

— Я протестую, товарищ главврач. Допуск враждебной прессы на территорию без санкции коменданта есть прямое нарушение.

— Протест принят, — отозвался я, не вставая. — Занесём в протокол. Сиди чучелом, Феликс, и не моргай, у них камера с хорошей оптикой.

Скрип повторился, уже тише, потом смолк.

— Саня, — я повернулся к нему. — Петрович, дайте ему ключи. Штангенциркуль из машины, бегом, и чтобы с крыльца его не снимали, обойди через двор.

Саня взял ключи, исчез в коридоре, через полминуты хлопнула дверь нового крыла.

Люба впустила их по одному, называя каждому вслух, где стоять. Четверо встали у стойки в ряд. Камера на плече, два телефона на палках, опущенных теперь до уровня стойки, диктофон в красной куртке. Пухлежуй вышел им навстречу из-под Любиного стула и обнюхал по очереди ботинки всех четверых, задержавшись на камере дольше других. Оператор отодвинул его ногой, не глядя. Пухлежуй воспринял это как приглашение.

Я сам вынес бокс из стационара, в перчатках, поставил его на стойку под объективы, снял покрывало. Дракончик сидел в углу, серый, смотрел на камеру, при каждом вдохе с него сыпалось. Один телефон на палке подъехал к боксу вплотную, зверёк отвернулся.

— Снимайте, — я снял перчатки и положил их рядом с боксом. — Я вас для этого и позвал. Сейчас я расскажу, что произошло, по порядку, и вы это запишете, и запись сохраните. Вопросы потом.

Я говорил стоя, положив обе ладони на стойку, глядя в камеру: камера была одна, а телефонов два.

— Вчера днём в клинику поступил вот этот зверь, императорский шиншилловый дракончик, с жалобой на вздутие живота. Хозяйка привезла его сама, в переноске. Принял его наш врач. Диагноз на приёме: несварение, вздутие. Введён стандартный препарат из группы, которой при вздутии пользуется любая клиника в этом городе. Укол был сделан на этой стойке, при хозяйке, хозяйка снимала его на телефон у самой иглы, у неё есть своя запись. У нас есть своя.

Я кивнул Любе. Она развернула к ним монитор, на который мы с утра вывели запись с регистратора. Вчерашняя приёмная, стойка, Инна Львовна с телефоном у самой иглы, рука Смолиной, ватка. Цифры времени в углу кадра менялись каждую секунду. Оператор снял экран целиком, потом ещё раз, крупно, с цифрами.

— Через час зверь ел. Через сорок три минуты, если точно, у нас записано. Это быстрее, чем положено после этого препарата, и это я заметил вчера вечером. Утром шерсть осыпалась целиком, кристаллы на волосе погашены. Зверь при этом здоров: Ядро третьего уровня ровное, живот мягкий, и с утра он ест. Вот карточка браслета, можете снять. Теперь смотрите сюда.

Я взял пинцетом волос со стекла, поднял его к свету. Телефоны на палках съехались к нему с двух сторон.

— Волос. Кристалл цел у кончика и погашен от корня до вот этой границы. Муть идёт изнутри, от кожи, ровной полосой, и на всех волосах, что мы сняли со зверя, граница стоит на одной высоте. Такую полосу даёт реагент, который сидит в кристалле и спит, пока в кровь не придёт стандартный препарат от вздутия. Любой из группы. После укола реагент идёт по волосу от корня вверх со скоростью роста волоса и гасит кристалл. Это называется закладка. Полоса на волосе, от корня до границы, это время с момента, когда закладка проснулась. Петрович.

Петрович подошёл к стойке со штангенциркулем, который Саня принёс со двора и вытер о штаны, положил волос на белую карточку и зажал полосу между губками. Он делал это так, как делал всё: не торопясь и не глядя ни на кого.

— Четыре и двадцать пять, — прочитал он со шкалы. — Четыре целых двадцать пять сотых миллиметра. Второй, — он взял следующий волос. — Четыре и двадцать. Третий. Четыре и тридцать.

— Скорость роста остевого волоса у шиншилловых дракончиков по справочнику, — я назвал цифру вслух, с сотыми, и назвал страницу, Смолина стояла за моей спиной и не поправила. — Делим. Четыре с четвертью на эту скорость, получаем, с округлением, шестьдесят часов. Шестьдесят часов назад, от этой минуты, был вечер среды. Укол зверю у нас сделан вчера днём, около двадцати часов назад. Полоса втрое длиннее, чем могла бы вырасти с момента нашего укола.

Я положил пинцет.

— Это значит следующее. Реагент в кристаллах этого зверя проснулся за сорок часов до нашего укола. Разбудить его мог только препарат, значит, первый укол зверю сделали в среду вечером, и сделали не здесь. Зверя заминировали до нас, и заминировавший знал, что любой врач в любой клинике при вздутии сделает стандартный укол, потому что укол правильный. Нужно было только за сутки до того, как шуба осыплется, привезти зверя со вздутием к любому врачу и снять укол на телефон. К нам его привезли по навигатору, со слов хозяйки. Хозяйка обещала забрать его сегодня с утра и пока не приехала, по телефону, который она оставила, мы с девяти не дозвонились, паспорт зверя, по её словам, у мужа, муж не появился, в чипе графа «владелец» пустая. Вопросы.

Вопросов было сразу шесть, они перебивали друг друга. Я слушал, не отвечая, пока они не поняли, что ответа не будет, и не замолчали сами.

— Сколько стоит зверь? — успела в тишину красная куртка. — Вы подтверждаете восемь миллионов?

— Восемь, — подтвердил я. — Для этого вида и уровня это правильная цена, я её подтверждаю. На этом всё, больше я вам ничего не скажу, кроме одного. Вы всё записали. Запись сохраните, не режьте и приобщите, когда вас позовут. А вас позовут. Любовь Степановна, скопируйте вчерашнюю запись с регистратора на флешку, при них, и подпишите дату и время. Флешка остаётся у нас.

Люба вставила флешку в компьютер. Пока шло копирование, оператор перевёл камеру на её руки, на флешку, на часы над дверью. Глядя, как он снимает, я только тут заметил, что объектив у него мокрый. Пухлежуй стоял рядом с ним на задних лапах, положив передние ему на бедро, облизывая камеру снизу, широко, с удовольствием, как до того стекло. Оператор снимал, глядя в видоискатель, ничего не замечая. Я ему не сказал.

Со стены за моим правым плечом, с высоты моего уха, раздался шёпот, рассчитанный на одно моё ухо.

— Шеф. А можно я тоже скажу? Два слова. У меня есть, что добавить, я в разведке работал, я знаю, как такое делается.

— Нельзя, — ответил я, не поворачиваясь, тем же шёпотом, и телефон на палке, стоявший ближе всех, этого не записал, потому что в это время Люба громко объявляла, что копирование закончено.

Она подписала флешку маркером, показала надпись в камеру и убрала флешку в кассовый ящик. Четверо постояли ещё с полминуты, поняли, что на этом всё, пошли к двери. Камера вышла первой, за ней телефоны. Красная куртка задержалась на пороге, выключила диктофон, я видел, как погасла лампочка, потом обернулась.

— Доктор Покровский. А кто позвонил, вы знаете? — спросили меня.

— Кому?

— В редакцию. Вечером. Нам сказали, где и во сколько, и сказали, что будет лысый зверь за восемь миллионов. Я спросила, кто говорит, и мне не ответили.

— А кто? — спросил я.