— Ах, синьор Иньиго, и не говорите, все какие-то хилые, болезненные, как бы не померли по пути.

— Скинем их за борт и сядем за вёсла сами, — хмыкнул я, — я хочу так разогнать фусту, чтобы попробовать разбить её о волны.

Корабелы переглянулись.

— Но тогда вы проиграете наш спор, синьор Иньиго, — заметил мастер плотников, отвечающий за обшивку корпуса.

— Мастер Бортоломио, — я повернулся к нему, — зачем мне дерьмовый корабль, если он развалится уже на испытаниях? Меня впереди ждут серьёзные битвы с османами, так что мне нужен корабль, который не затонет сразу при выходе из Лагуны. Если это будет ваш вариант, что же, я смиренно приму своё поражение.

Корабелы переглянулись, мы вошли в домик, в который меня никогда не пускали, мастер Донато разлил по маленьким глиняным стопкам травяной настой и мы, обжигая губы и дуя на напиток, стали пить, косясь друг на друга.

Когда этот почти священный ритуал был выполнен, мы все вместе отправились к водяным воротам Арсенала.

Там уже стояло столько народа, словно сама Светлейшая собралась сегодня смотреть не на испытание нового корабля, а на массовые казни. Люди толпились на мостах, сидели на причалах, свешивались из окон ближайших домов, а кое-кто даже забрался на крыши складов и мастерских, лишь бы увидеть собственными глазами, ради чего последние недели весь Арсенал едва не переругался между собой насмерть.

Сама фуста уже ждала нас на воде, покачиваясь у широкого выхода из внутреннего канала, и даже среди десятков кораблей вокруг выглядела настолько непривычно, что многие невольно замолкали, когда впервые переводили на неё взгляд. Длинная, узкая, почти хищная, она казалась не творением венецианских мастеров, а каким-то морским зверем, случайно заплывшим в лагуну. У неё не было тяжёлых резных украшений, ярко раскрашенных надстроек и привычной для богатых судов вычурности. Низкий вытянутый нос уходил вперёд почти над самой водой, длинный корпус казался слишком тонким для своей длины, а большой латинский парус, пока ещё свёрнутый вдоль реи, только усиливал ощущение, что это судно строили не для красоты, а исключительно ради скорости и войны.

Я слышал, как за спиной у толпы кто-то негромко пробормотал.

— Да она перевернётся на первой же волне.

— Или переломится посередине, — тут же ответил второй голос.

Стоявшие рядом корабелы зло покосились на говоривших, поскольку фуста за этот месяц уже перестала быть только моим проектом. Они слишком долго с ней мучились, слишком много спорили, слишком часто орали друг на друга, чтобы теперь спокойно слушать подобные слова.

Сильвестро Морозини уже был там, несмотря на случившееся в его доме утром, но правда тоже старался не смотреть мне в глаза.

— Синьор Сильвестро! — позвал я его, показывая на гребцов, — мы с мастерами думаем, что они помрут в дороге. Вы точно уверены, что они хороши?

Венецианец изумлённо на меня посмотрел, словно не веря, что я говорю с ним так спокойно, но взяв себя в руки, ответил.

— Синьор Иньиго, если помрёт хоть один, я оплачу попойку всего плотницкого цеха Арсенала.

— Вы синьор Сильвестро, не разбрасывайтесь так легко подобными обещаниями, — улыбнулся я, — а то под шумок кого-то могут и скинуть за борт, чтобы получить бесплатную выпивку. Давайте остановимся на трёх? Ну потерю-то трёх гребцов мы точно заметим!

Он через силу улыбнулся.

— Хорошо, пусть будет три, синьор Иньиго.

Я повернулся к корабелам.

— Ну что? Вперёд?

— После вас, синьор Иньиго, — меня все пропустили вперёд, а мастер Донато не выдержал и съехидничал, — может она сразу и потонет, как только вы взойдёте на борт, и плыть тогда никуда не нужно будет.

— Ставлю больше на то, мастер Донато, — хмыкнул я, — что вы будете строить для меня ещё тридцать девять таких кораблей, все по моим эскизам.

Он обречённо вздохнул, не сильно торопясь последовать за мной.

Когда мы поднялись на палубу, я впервые смог посмотреть на фусту уже не с причала, а изнутри, ощущая под ногами лёгкое покачивание длинного корпуса. Даже сейчас, стоя неподвижно неподалёку от водяных ворот Арсенала, она ощущалась совсем иначе, чем привычные венецианские галеры или галиоты, на которых я плавал неоднократно: уже, легче, словно вся её конструкция только и ждала мгновения, когда сможет наконец сорваться с места.

Лоренцо, ступив следом за мной на палубу, сразу завертел головой по сторонам, стараясь рассмотреть всё одновременно: длинную центральную дорожку, непривычно низкий нос, новые крепления вдоль бортов и длинные еловые вёсла, которые сейчас ровными рядами лежали над водой.

— Господи, синьор Иньиго, — тихо пробормотал он, — она внутри ещё уже, чем кажется снаружи.

Я хмыкнул и пожал плечами, поскольку любые слова тут были уже излишни, фуста должна была показать себя в деле.

Мастера Арсенала поднимались на борт уже не с тем настроением, какое у них было ещё месяц назад, когда они только получили мои эскизы и чертежи. Тогда они смотрели на будущий корабль, как на дурость богатого чужеземца, который решил учить Венецию строить корабли. Теперь же, мастер, отвечавший за корпус, почти сразу опустился на колено и приложил ладонь к шпангоуту, будто врач, слушающий сердце пациента, другой подошёл к рулю и проверил железные крепления, третий же начал дёргать натянутые канаты так яростно, словно надеялся, что один из них лопнет и тем самым он докажет мою неправоту.

И даже мастер Донато, поднявшись на борт последним, вместо привычной ругани, молча прошёлся вдоль длинного корпуса.

— Не нравится мне это, — наконец проворчал он, — ощущение такое, будто стоишь не на корабле, а на арбалетном болте.

— Это же отлично, — спокойно ответил я, — значит, лететь будет очень быстро.

Несколько корабелов нервно усмехнулись, но по их лицам было видно, что сегодня им уже не до привычных шуток.

Когда последний матрос поднялся на борт и барабанщик занял своё место ближе к центру корпуса, он вопросительно посмотрел сначала на мастеров, потом на меня.

Я медленно обвёл взглядом палубу, гребцов, положивших руки на вёсла, натянутые снасти и стоявших вдоль каналов людей, которых снаружи становилось всё больше и больше.

Казалось, вся Венеция сегодня собралась посмотреть, утонет ли моя безумная фуста прямо при выходе из Арсенала или всё-таки сумеет идти по морю.

— Отдать канаты, — спокойно приказал я.

Канаты с тяжёлым всплеском упали в воду, и пока их втягивали на берег, барабанщик коротко ударил в барабан.

Глухой звук раскатился под сводами Арсенала, гребцы одновременно взялись за длинные еловые вёсла, сделали первое движение и фуста медленно двинулась вперёд.

Первые мгновения она словно осторожничала, будто сама ещё не понимала, чем именно ей предстоит стать. Длинный корпус плавно вышел из тени причалов и начал скользить по каналу к воротам, а вёсла входили в воду почти без всплесков.

— Ровнее! — почти сразу заорал один из мастеров на гребцов, — не дёргайте её! Вы не шлюху в переулке лапаете!

Я хмыкнул, мастера улыбнулись, а барабан снова ударил.

— Раз.

— Раз-два.

— Раз-два.

Постепенно дыхание людей на вёслах слилось в единый ритм с ударами барабана и тяжёлым шипением пенящейся воды вдоль длинного корпуса фусты.

Мы всё ближе подходили к воротам Арсенала и вместе с этим впереди становилось видно всё больше людей. Причалы, мосты, склады, окна ближайших домов, всё было забито народом настолько плотно, что местами люди буквально висели друг над другом, лишь бы увидеть новый корабль, о котором было столько слухов.

Именно в этот момент мне в голову пришла мысль, от которой я невольно улыбнулся, а поскольку Сергио рядом не было, то и остановить меня было некому.

— Быстрее, — спокойно приказал я барабанщику.

Тот сначала даже не понял, что я сказал.

— Синьор Иньиго? — недоумённо повторил он.

— Быстрее, — холодно приказал я, глядя вперёд на раскрывающиеся перед нами ворота Арсенала, — хочу, чтобы Светлейшая хорошо нас запомнила.