Ни у кого из сидящих за столом не было сомнений в сторону кого предназначались эти слова, поскольку все опытные политики и интриганы мгновенно поняли, что произошло сегодня для Венеции. Это был уже не просто скандал, не просто ревность и даже не история о несчастной любви, теперь в Венеции появился публично уничтоженный образ Мадонны, кровь на руках дочери Морозини и молодой патриций, который в припадке ярости кинжалом изрубил работу целых трёх мастеров Беллини. Отлично начался день!

— Альвизе уехал? — наконец спросил слугу один из нобилей.

— Его галера вышла из лагуны двадцать минут назад, — ответил слуга.

— И слава Богу, — мрачно пробормотал один из стариков, — иначе я даже не знаю, что произошло даже не с ним, а со всем городом.

— Ещё, ваша светлость, — продолжил Андреа, — следом за мастерами, прибыл глава дома Барбариго, он пытается договориться с синьором Сильвестро Морозини, оставить этот случай между двумя домами, не доводя его до разбора на Совете Десяти. Я слышал из разговоров, сопровождающих синьора Джованни Барбариго, речь идёт о большой компенсации и любой помощи синьорине Анне, какую она только захочет.

Сам дож молчал, задумчиво глядя в свой бокал с уже остывшем травяным настоем, пытаясь охватить весь масштаб катастрофы, произошедшей за совсем небольшой по меркам города, временной отрезок.

— Ваша светлость? — слуга, видя, что дож молчит, подумал, что он не расслышал его последних слов.

— Я слышал тебя Андреа, — Кристофоро Моро поднял взгляд на взволнованного слугу, — возвращайся и узнай, принял ли синьор Сильвестро Морозини эти извинения и компенсацию, нам ещё не хватало публично судить дом Барбариго из-за одного их идиота.

— Слушаюсь, ваша светлость, — Андреа поклонился и повернувшись, отправился обратно к дому семьи Морозини.

Один из нобилей осторожно кашлянул и повернулся к слугам, которые обслуживали их стол.

— А синьор Иньиго-то уже знает?

Вопрос был настолько хорош, что даже дожа вывел из раздумий, Кристофоро Моро поднял взгляд на слуг, обычного источника дворцовых сплетен и слухов.

— Нет, — ответил нобилю дворецкий, — о случившемся в доме Морозини мы сказали его слугам, когда это только стало известно, но поскольку других подробностей не было, они ответили, что не осмелятся подойти к нему с этим.

Дож тяжело выдохнул.

— И правильно сделали, — негромко произнёс он, — я не хочу, чтобы подобные новости он услышал не из тех губ.

В этот момент двери зала открылись и словно сама судьба выбрала именно эту секунду, чтобы он появился. Маркиз вошёл внутрь привычным уверенным шагом, а рядом с ним, после расставания с Анной, шёл привычно уже Лоренцо Медичи, что-то оживлённо рассказывающий своему наставнику. Позади них молчаливой тенью шёл огромный швейцарец и неизменная охрана, которая сопровождала маркиза везде, даже при перемещениях внутри дворца дожа.

Оба вошедших были в хорошем настроении, и совершенно очевидно, что они ещё ничего не знали.

— Доброе утро, синьоры, — спокойно поклонился маркиз присутствующим.

Лоренцо, заметив лица сидящих за столом нобилей, сразу замолчал, поскольку совсем недавно он это уже видел, и подобная тишина не сулила ничего хорошего. Почувствовал неладное и маркиз, его взгляд быстро пробежался по лицам присутствующих в зале людей: бледный слуга у стены, напряжённый дож, старые патриции, которые почему-то избегали смотреть ему в глаза.

Он едва заметно нахмурился.

— Мы в этом городе когда-нибудь сможем спокойно позавтракать?

Никто не хотел первым произносить эти слова, все косились на дожа, который понимая, что отдуваться за всё ему, наконец тяжело вздохнул.

— Иньиго, — медленно начал он, — сегодня утром синьор Альвизе Барбариго ворвался в дом семьи Морозини.

Маркиз спокойно слушал, будто это были все незнакомые ему люди.

— Он уничтожил картину, — закончил лаконично своё предложение, Кристофоро Моро.

Лоренцо Медичи резко побледнел и изумлённо посмотрел сначала на дожа, затем на маркиза де Мендосу.

Тот несколько секунд вообще никак не отреагировал на услышанное, только очень медленно перевёл взгляд в сторону окна.

Один из старых нобилей кашлянул и осторожно добавил.

— Синьорина Анна пыталась его остановить, у неё порезаны руки, но угрозы жизни нет.

После уже и этих слов все сидящие за столом смотрели только на маркиза, ожидая от него всего чего угодно: ярости, угроз, мести, или хотя бы хоть каких-то эмоций.

Но маркиз де Мендоса молча подошёл к столу, спокойно отодвинул стул и сел на своё обычное место.

— Лоренцо, ты будешь завтракать? — спокойно поинтересовался он у парня, который смотрел на него с таким потрясением, словно видел его впервые.

Пока Медичи садился рядом, маркиз невозмутимо отрезал себе кусок сыра, затем налил себе немного травяного настоя и показав ножом на тарелку с хлебом, в полной тишине сказал.

— Надеюсь, синьоры, сегодня хлеб будет горячим, а то вчера я не успел попробовать его, пока он не остыл.

Несколько старых нобилей переглянулись, а Кристофоро Моро внимательно посмотрел на маркиза.

— Иньиго, — осторожно произнёс дож, — ты понимаешь, что произошло?

— Разумеется, ваша светлость, — спокойно ответил тот, беря хлеб и намазывая масло на него.

— О, надо же, и правда горячий, — обрадовался он, теплому куску хлеба у себя в руке.

— И что ты намерен делать? — дож не мог оставить ситуацию как есть, поскольку на Иньиго сейчас были возложены слишком большие надежды и планы. Его срыв — это проблемы не только у него самого, но и у всей Республики. Заказы на постройку предоплаченных городом кораблей уже были размещены в Арсенале, под это начались закупки всего того, что Арсенал потратит из своих запасов.

Маркиз поднял на дожа спокойный взгляд.

— Сегодня должны впервые спустить на воду первую пробную фусту, сделанную по моим эскизам, ваша светлость, — ровным голосом ответил он, — я хочу участвовать в её испытаниях, чтобы всё прошло гладко. Ведь от этого будет зависеть, как мы будем дальше строить корабли: по моему проекту, или как привыкли корабелы, так мы с ними по итогу договорились, чтобы не поубивать друг друга.

После этих слов он продолжил спокойно завтракать, не сказав ни слова, ни о картине, ни об Анне, ни об Альвизе и именно это спокойствие напугало старых нобилей сильнее всего.

Сидящий перед ними человек выглядел так, словно только что услышал не о разрушении самой дорогой для него вещи в этом городе, а о случайном ливне над лагуной.

Кристофоро Моро, глядя на спокойно завтракающего молодого человека, впервые за всё время их знакомства почувствовал, что он оказывается многого не знает о маркизе Иньиго де Мендоса.

После завтрака, я, как и планировал до разговора с дожем, отправился в Арсенал. Не стало удивлением, что там уже обо всём знали, поскольку со мной впервые никто не спорил и отводили при разговоре глаза. Все главные корабелы, которые отвечали каждый за своё направление, по сути, местного аналога конвейера будущего, так строили в Арсенале корабли, подошли ко мне.

— Синьор Иньиго, может по чашечке травяного настоя? Перед самим спуском? — поинтересовался у меня внезапно, мастер Донато ди Сильвестро.

Я изумлённо посмотрел на него.

— Мастер Донато, вас утром подменили? — иронично поинтересовался я у него, — а как же предложение мне заняться нетрадиционными способами любовных отношений с определёнными портовыми женщинами, используя при этом предметы, не предназначенные к этому в обычной жизни?

На лицах корабелов показались лёгкие улыбки, это была самая лёгкая форма оскорблений, которой мы ещё совсем недавно обменивались с мастером, отвечающим за вёсла. Он стушевался, но я спокойно заметил.

— Но я не против, если только расскажите мне за чашкой, что за лодырей дал нам в качестве гребцов синьор Сильвестро, они вообще вёсла-то в руках держали?

Мастер Донато, обрадованный тем, что я согласился, повёл меня и всех остальных в их святая святых, бурча при этом.