— Ты любила его? — глухо спросил он.

— Альвизе, уходи! — уже твёрже сказала Анна, чувствуя, как внутри неё всё холодеет от страха, — сейчас же!

Он вдруг коротко усмехнулся.

— Весь город смеётся надо мной, Анна.

— Потому что ты сам устроил этот цирк! — не выдержала она, — тебя никто не заставлял вызывать его на поединок!

Лицо молодого Барбариго исказилось от гнева.

— А что мне было делать⁈ Смотреть, как вся Венеция обсуждает вас⁈ Как ты, словно одна из тех женщин, что встречают моряков у пристаней, продаёшь себя чужеземцу за пригоршню флоринов для своей семьи?

— Я люблю его самого, а не его деньги! — сказала она спокойным и холодным голосом, так как всегда общалась только с теми, кто был её неинтересен, — ты же, после утроенного тобой позора, стал мне безразличен.

Именно эти её послание слова что-то сломали в нём и решение стало окончательным. Альвизе резко шагнул вперёд и с силой оттолкнул невесомую для него девушку в сторону. Анна вскрикнула и попыталась снова встать между ним и картиной, но он уже выхватил кинжал.

Первый удар пришёлся в стекло и тонкие пластины разлетелись по комнате с оглушительным треском, осыпав пол сверкающими осколками.

— Нет! — закричала Анна, испытывая такую боль, словно кинжал ударил не по картине, а прямо в её сердце, но Альвизе больше уже не слышал ничего.

Кинжал снова и снова вонзался в доску, а громкий треск дерева, рвущегося грунта и скрежет металла по краске слились в один страшный для Анны звук.

Каждый новый удар будто наконец давал выход всей той ярости, что душила Альвизе последние недели: лицо Мадонны, плащ, руки, свет, он уничтожал всё, что ещё оставалось между Анной, ним, проклятым маркизом де Мендосой и этой историей.

Анна пыталась схватить его за руку, ударила его, закричала зовя слуг, но молодой патриций словно обезумел, казалось, что это ни закончится никогда.

Наконец кинжал так глубоко вошёл в расколотую доску, что застрял, подёргав его за рукоятку и тяжело дыша, Альвизе замер.

В комнате царил полный погром, на полу блестели осколки стекла, куски краски и дерева, и Мадонны больше не существовало.

Анна медленно опустилась на колени перед тем, что было отколото от картины. Она даже больше не смотрела на Альвизе, только осторожно касалась пальцами полосок изрезанного лица, одежд Мадонны, щепок с телом младенца, словно ещё надеялась спасти хоть что-то. Острые края стекла впивались ей в ладони, но она будто не замечала боли, продолжая дрожащими руками собирать обломки расколотой доски.

Именно в этот момент дверь снаружи выбили и откидывая обломки стула, которым Альвизе подпёр дверь в комнату вбежал Сильвестро Морозини, а за ним тяжело дышали перепуганные слуги и привратники, кто-то пытался что-то объяснять, но глава дома Морозини, увидев комнату, понял всё сам. Он увидел разбитое стекло, изрезанную картину, свою дочь на коленях среди остатков того, что сейчас обсуждали все, кровь на её руках и стоящего рядом Альвизе с кинжалом в руке.

Несколько секунд Сильвестро просто молчал, пытаясь осознать, что произошло. Мысли метались в голове словно безумные, но одна была хуже другой.

Анна подняла на отца взгляд, и он почувствовал, как внутри у него всё холодеет. Глаза дочери были сухими, но Сильвестро вдруг понял, что никогда ещё не видел её настолько сломленной. Ладони и пальцы девушки были все в мелких порезах, из которых тонкими струйками стекала кровь, пачкая остатки картины.

Альвизе обернулся, увидел хозяина дома, его лицо, затем медленно упираясь локтем, вытащил кинжал из расколотой доски, посмотрев на свои руки, испачканные краской и древесной пылью. Не говоря больше ни слова, он развернулся и вышел из комнаты. Ему никто не стал мешать, поскольку это было уже бессмысленно.

Сильвестро Морозини очень медленно перевёл взгляд на остатки Мадонны и впервые за последние годы на его лице появилось выражение настоящего ужаса. Он наконец понял, что именно сейчас произошло. Уничтожили не просто дорогую картину, подарок маркиза, но и работу всех трёх мастеров Беллини, а также символ всей этой истории и последнее, что связывало Анну с человеком, которого она любила.

Сильвестро стал задыхаться от охвативших его чувств, но кровь на пальцах дочери охладила его разум, нобиль подошёл к дочери, взял её окровавленные ладони в свои руки и приказал слугам.

— Позовите врача! Быстро!

Когда те бросились за их личным врачом, Сильвестро повернулся к другому слуге.

— Езжай к Беллини, — глухо приказал он, — скажи, что пострадала картина.

Когда спустя некоторое время в дом Морозини прибыли мастера Беллини, все трое, задыхаясь от быстрого бега, в комнате снова стало тихо.

Якопо Беллини кинул всего один взгляд на остатки картины, чтобы понять о непоправимости случившегося, затем медленно снял шапочку и тяжело провёл рукой по лицу, вытирая выступившие на глазах слёзы.

Джентиле громко выругался сквозь зубы, а Джованни, увидев изрезанное лицо Мадонны, сильно побледнел.

— Господи… — едва слышно произнёс он, чувствуя, как силы покидают его.

Анна сидела уже на стуле, с перевязанными руками, а рядом с ней на столе лежало всё, что осталось от расколотой доски.

Якопо осторожно взял самый крупный обломок, долго рассматривал трещины, затем перевёл взгляд на Сильвестро Морозини.

— Её можно спасти? — тихо поинтересовался у него хозяин дома.

Старый мастер очень долго молчал.

— Вы умеете воскрешать мёртвых, синьор Морозини? — наконец медленно ответил он, — я — нет.

После этих слов мастера, Анна заплакала уже вслух, и громкий надрывный девичий плач, услышали даже на улице, люди поднимали головы, пытаясь найти взглядом окно комнаты, где явно умер кто-то очень близкий плачущей девушке.

Через полчаса галера семьи Барбариго покинула Венецию, а стоя на корме корабля, пока лагуна медленно исчезала в утреннем тумане, Альвизе думал только об одном, о мести.

Дож сидел за столом, задумчиво глядя на дымящуюся чашу с травяным настоем, когда в зал вошёл один из самых его доверенных людей. Он низко поклонился дожу и нобилям, но несколько секунд не решался заговорить, явно подбирая слова, отчего сидевшие за столом мужчины сразу напряглись, слишком хорошо понимая, что с таким лицом, хорошие новости не приносят.

— Ну же, Андреа! — Кристофоро Моро посмотрел на слугу суровым взглядом.

Тот побледнел, но всё же ответил, стараясь преподнести новость не так ужасно, как она выглядела на самом деле.

— Ваша светлость, как вы уже знаете…этим утром…синьор Альвизе Барбариго явился в дом семьи Морозини.

После этих слов в зале мгновенно стало тихо. Несколько нобилей медленно подняли головы, а один из стариков раздражённо отложил нож, уже понимая, что ничего хорошего дальше они не услышат.

— Андреа, ты испытываешь наше терпение, — холодно сказал дож, торопя слугу и тот понял, как ни подбирай слова, но о новости всё же придётся сказать, как она есть.

— Он уничтожил картину, ваша светлость.

Кристофоро Моро несколько секунд смотрел на слугу неподвижно, словно не сразу понял смысл услышанного.

— Андреа, подбирай пожалуйста свои слова правильно, что значит уничтожил? — медленно переспросил он, — повреждена рама? Часть изображения? Сама доска?

— Боюсь, что он разломал кинжалом доску на мелкие щепки, ваша светлость, — едва слышно ответил тот, — синьорина Анна пыталась его остановить, у неё сильно порезаны руки, но её жизни это не угрожает. Что касается картины, синьор Морозини сразу послал за мастерами Беллини, чтобы попытаться спаси то, что осталось, они сразу пришли, все трое, но лишь подтвердили, что картина мертва и восстановлению не подлежит.

После этих слов кто-то из старых патрициев тихо выругался себе под нос, другой же тяжело закрыл глаза, а сам дож очень медленно провёл рукой по лицу.

— Идиот! — едва слышно произнёс он, — какой же он идиот!